их отношении к словам действующих лиц, то есть М/Т. При изложении структурных связей я ограничиваю свою задачу изучением строения авторских ремарок и определением отношений М/Т, но иногда этого бывает недостаточно и приходится обращаться и к тексту (Т).

«1. Разговор о сумасшедшем доме».

Сумасшествие – недостаток или отсутствие ума. Но здесь есть и более глубокая текстовая семантика. Сравним первые три реплики действующих лиц:

«Первый. Я знаю сумасшедший дом (а). Я видел сумасшедший дом (в).

Второй. Что ты говоришь? Я ничего не знаю (а). Как он выглядит (с).

Третий. Выглядит ли он (с)? Кто видел сумасшедший дом (в)».

Как всегда, сохранены пунктуация и правописание Введенского: буквы в скобках поставлены мною. Сравним эти три строки:

В трех строках буквой «в» в скобке обозначено некоторое утверждение. Буква со штрихом вверху обозначает отрицание соответствующего утверждения. Как понимать это отрицание? Особенно характерно отношение предложений с ←→ с: «Как он выглядит ←→ выглядит ли он?» Отрицание предполагает несогласие с содержанием предложения. Здесь же отрицается не содержание предложения, а вообще предложение, то есть высказывание предложения. В этих трех парах предложений происходит как бы аннигиляция двух предложений. Что остается? Ничего. Но это не просто «ничего», а молчание: семиотическое молчание. По приведенной выше классификации Ю. М. Лотмана это молчание, которое можно назвать также бессмысленным молчанием, относится к пункту 7.

Приведу еще пример из этого Разговора:

«Второй. Я так и знал. Что он именно такой.

Третий. Я этого не знал. Такой ли он именно».

Сама конструкция последнего предложения ВТОРОГО и ТРЕТЬЕГО, перестановка слов уничтожает и субтекстовое, и текстовое значение. Что остается? Функциональное значение молчания.

Третий пример:

«Второй. Тут нет птиц. Есть ли тут птицы».

Каждое из этих предложений само по себе осмысленно и в плане общеязыкового сообщения, бессмысленна перестановка их, то есть вопрос, стоящий после ответа на тот же вопрос, тогда и происходит аннигиляция и вопроса, и ответа – семиотическое молчание.

Авторские ремарки М1 и М2 (то есть промежуточные). Я не буду подробно останавливаться на них. Сопоставлю только некоторые предложения из них:

М1 «…Никаких изменений не случается…»

М2 «…Уважай то, что случается. Но ничего не происходит».

Первое предложение из М₂ аннигилирует М₁: если никаких изменений не случается, то нечего и уважать. И также два предложения из М₂: его можно пересказать так: уважай то, что случается, но ничего не случается.

Последнее предложение из авторских ремарок М₁ и M₂, напоминает известное изречение: «Блаженны нищие духом». И в этом изречении, и у Введенского нищета духом и нищие мысли хотя и не вполне совпадают по значению, но в обоих случаях являются синонимами не глупости, но скорее мудрого молчания, причем не исключающего коммуникации, наиболее глубокой коммуникации в молчании.

«2. Разговор об отсутствии поэзии».

Здесь уже в общеязыковом значении сказано отсутствие поэзии и вообще звуков:

«А стихов нигде не слышно

Всё бесшумно всё темно».

Я уже приводил последнюю строфу этого стихотворения, где музыка и стихи в земле противополагаются их отсутствию у людей. Я не останавливаюсь подробнее на этом Разговоре, меня интересует тематическая связь первого и второго Разговора: оба – Разговоры о неразговоре, но в первом неразговор – мудрое молчание или коммуникация в молчании, во втором – немудрое отсутствие музыки, стихов, звуков, противополагаемое музыке природы: отчасти тема та же, что и в Элегии: противоположение дисгармонии в человеке – гармонии в природе.

2. «3. Разговор о воспоминании событий».

«4. Разговор о картах».

Когда я ищу общую тему для Разговоров, я, конечно, отвлекаюсь от многих очень интересных и глубокомысленных особенностей текста, некоторое упрощение здесь неизбежно. Тогда первый из этих двух Разговоров можно назвать Разговором о невозможности вспомнить событие, второй – Разговором о невозможности начать событие. Тема четвертого Разговора – игра в карты. Каждый из собеседников предлагает играть в карты, каждый сообщает, как он любит карты, каждый говорит, что он готов немедленно начать игру. В этих разговорах и проходит ночь, игра в карты не состоялась. Но игра в карты здесь только субтекстовое сообщение. Вместо игры в карты можно подставить любое другое дело. Несколько раз повторяемую фразу «Давайте сыграем в карты» можно заменить любой другой фразой, аналогично построенной, например: «Давайте пилить дрова». Текстовое значение здесь – начало события, точнее, невозможность начать событие. Тогда третий и четвертый Разговор объединяются, как Разговоры о воспоминании событий и о начале события, в первом случае оказывается, что невозможно вспомнить событие, во втором – что невозможно начать событие.

В конце Разговора ВТОРОЙ говорит: «…мы все тут словно сумасшедшие». За ним повторяет и ТРЕТИЙ: «что до меня – сумасшедший». Эта аллюзия соединяет четвертый Разговор с первым.

3. Первый, пятый и седьмой Разговор связаны структурно: одинаковым строением авторских ремарок: (М1 ≅ 1М) ←→ M n. Пятый и седьмой Разговор окаймляют шестой, в котором речь идет о событии, которое для Введенского – единственное событие в собственном смысле слова: смерть. Первые три группы Разговоров можно назвать: Разговоры о неразговоре (1–2), Разговоры о псевдособытии (3–4), Разговоры о событии (5–6–7).

«5. Разговор о бегстве в комнате». Текстовая семантика субтекстового названия Разговора – «бегство в комнате» раскрывается в конце Разговора:

«Второй. О не смейся! Я бегаю, чтобы поскорее кончиться».

И далее:

«Третий. Я убегаю к Богу – я беженец».

«7. Разговор о различных действиях». В плане общеязыкового сообщения название Разговора скрывает его текстовую семантику. Авторские ремарки М₁ и М₂ маскируют дракой и питьем кислоты текстовую семантику. В тексте идет речь о неудачном зажигании свечи, соединяемой с поездкой «в далекую Лету».

Привожу отрывок из Разговора:

«Первый. Зажги ее.

Второй. Зажигай, зажигай же.

Третий. Совсем как в Париже.

Первый. Тут не Китай же.

Второй. Неужто мы едем.

Третий. В далекую Лету.

Первый. Без злата без меди.

Второй. Доедем мы к лету».

Напомню, что в предшествующем Разговоре сообщается, что собеседники уже умерли, хотя в то же время «сидели на крыше в полном покое». По-видимому, действие или поездка на лодке происходит уже после смерти или, вернее, за смертью. Замаскированная «различными действиями» – дракой и питьем кислоты – и вопросительной формой: «Неужто мы едем. В далекую Лету», эта поездка в «далекую Лету» остается как бы анонимной. Снова как в первом Разговоре возникает вопрос: действительно ли они едут в «далекую Лету», или это только обмен мыслями, как сказано в заключительной ремарке? Скорее всего, здесь стирается грань между словом и действием: разговор о поездке в «далекую Лету», может быть, уже и есть поездка в «далекую Лету».

В начале 30-х годов Введенский написал стихотворение, в котором сообщается о смерти героя. И