Он осуждал присущую сильным мира сего склонность видеть в крестьянах грубых и невежественных людей. По его мнению, крестьянство в России находилось в трудном положении и несло непропорционально тяжелое бремя в течение последних трех лет. Крестьяне должны были защищать страну от врагов и одновременно обеспечивать ее сельскохозяйственной продукцией. Ситуация на фронте была критической, но едва ли стоило винить в этом крестьян. Последний урожай был недостаточным, чтобы обеспечить страну. У крестьян как в прифронтовой зоне, так и вне ее забирали крупный рогатый скот и лошадей. Деревня нуждалась в рабочей силе, которую проредила война. Крестьянам не хватало товаров первой необходимости и промышленного оборудования. С помощью конфискации хлеба или введения твердых цен ситуацию в деревне можно было только ухудшить, но никак не улучшить. Политикам, по мнению Кондратьева, следовало осознать, что крестьянство в стране находится в трудном положении. Им следовало понять, что крестьянам тоже небезразлична судьба российского государства, а потому они должны были не закрывать глаза на нужды крестьян, а помочь им в трудное время. Экономист Кондратьев призывал политиков повернуться лицом к деревне. К этому же он, наряду с Л. Д. Троцким, вновь будет призывать в 1920-х годах. По убеждению Кондратьева, решить все деревенские проблемы, в том числе и проблему собственности на землю, с помощью репрессий было невозможно. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, нужно было обеспечить деревню необходимыми для крестьян товарами, нужно было ввести трудовую повинность и государственное регулирование промышленности, а также следовало резко сократить военные расходы. Россия, по мнению Кондратьева, находилась на грани банкротства. Но не стоило возлагать ответственность за это на крестьян, на продовольственные комитеты или на другие местные организации, занимавшиеся сельским хозяйством. В сложившейся ситуации виновата была война[1129].

Подобно молодому Кондратьеву, Н. С. Чхеидзе, опытный и искушенный 53-летний политик, начал свое выступление на заседании Государственного совещания с откровенного описания ситуации: армия отступала, она так и не избавилась от коррупции, финансы страны находились в опасности, на железных дорогах царила полная дезорганизация, промышленность разрушалась, сельское хозяйство переживало трудные времена, а потому городам страны грозил голод. Вспышки анархизма свидетельствовали об отчаянии народа, измученного невыносимым бременем страданий. В подобной ситуации правительству, по мнению лидера меньшевиков, следовало признать, что для обороны страны требовалось жесткое регулирование экономической жизни. Экстренные меры, перечисленные 8 июля 1917 года в декларации правительства, следовало принимать немедленно, еще до созыва Учредительного собрания. Чхеидзе считал, что отменять хлебную монополию и твердые цены было нельзя, несмотря на их обременительность для крестьян, а любое попустительство свободной торговле и плавающим ценам в текущих обстоятельствах имело бы катастрофические последствия. В то же время, как указывал и Чхеидзе, и многие другие политики еще задолго до Февральской революции, нужно было установить твердые цены на важнейшие товары и регулировать ставки зарплат с тем, чтобы добиться известного равновесия между деревней и городом. Для максимального обеспечения населения продовольствием была желательна частная торговля, но лишь под «строгим контролем» со стороны органов снабжения. Спекуляцию продовольствием нельзя было допустить. В сфере торговли и промышленности следовало наращивать государственный контроль над производством, наряду с организацией новых государственных синдикатов, трестов и монополий. Контроль над промышленностью, полагал Чхеидзе, «является главным условием поднятия ее производительности, падение которой объясняется низким техническим оборудованием, крайней изношенностью орудий производства, расстройством транспорта и снабжения сырьем, резким ухудшением питания рабочих, изменением состава рабочих, вследствие ряда мобилизаций, и нередко промышленников». Задача укрепления государственных финансов требовала новых налоговых реформ и чрезвычайного обложения собственнических классов «исключительно высоким» налогом на капитал. Кроме того, требовались введение налогов на продажу товаров массового потребления и введение принудительной подписки на дополнительные государственные займы, выпускаемые российскими банками[1130].

Ни одно из этих предложений не отличалось от аналогичных мер, принимавшихся во время войны в Германии, Англии и Франции. Не могли они и стать большим сюрпризом для участников совещания. Проблема заключалась не только в противодействии этим предложениям со стороны торгово-промышленного сообщества, но и в проблематичности их проведения в жизнь. Как бы громко ни заявляли о поддержке А. Ф. Керенского и его режима многие участники совещания, административные органы государства были слабо подготовлены к принятию даже чрезвычайных мер. Отсутствовала у Временного правительства и серьезная поддержка со стороны торгово-промышленных кругов. Одно дело было учредить монополию на дефицитные товары, и совсем другое — гарантировать их справедливое и эффективное распределение.

Кроме того, программа Н. С. Чхеидзе предполагала скорейшее проведение выборов в городские думы и волостные земства. Предполагалось, что эти новые органы, легитимность которых обеспечивалась всеобщим избирательным правом, сплотят все «живые силы» местных сообществ и направят их на выполнение государственных программ и указов. Но и здесь, как, несомненно, понимал Чхеидзе, одно дело было требовать, чтобы эти новые органы власти не конфликтовали с другими местными органами, и совсем другое дело — добиться этого. Политик сделал смелый шаг, потребовав, чтобы сразу же после демократического избрания органов местного самоуправления все прочие должностные лица и местные организации были лишены своих полномочий.

В целом подробная программа, выдвинутая Чхеидзе на Государственном совещании в Москве от имени руководства Петроградского совета, затрагивала все ключевые социально-экономические проблемы, стоявшие в августе 1917 года перед революционной Россией. Кроме того, она обеспечивала блоку социалистических партий, регулярно побеждавшему на местных думских выборах, господствующее положение в Учредительном собрании, созыв которого был намечен на ноябрь. Самым большим изъяном этой программы была проблематичность ее выполнения. Вместо орудий государственного принуждения она полагалась на согласие и сотрудничество всех «живых» социальных сил России. То, что это действительно могло случиться в текущей острой ситуации, было в лучшем случае маловероятно.

Мало осуществимы были и другие пункты программы Чхеидзе: непризнание до созыва Учредительного собрания любых захватов чужой земли, как отдельными лицами, так и группами; немедленное удаление из армии всех офицеров, проявивших себя в качестве контрреволюционеров, и подтверждение прав солдатских комитетов; и ожидавшееся от Временного правительства заявление о том, что все народы в стране имеют право на самоопределение, но могут воспользоваться им лишь с согласия Учредительного собрания. Если сила демократического государства проистекает из его способности к институционализации мирных решений социальных конфликтов, а не из одной лишь монополии на применение насилия или не только из нее, то российское революционное правительство на протяжении пяти месяцев после прихода к власти было плохо подготовлено к использованию этой силы для устранения критических проблем дефицита и потерь, оставшихся ему в наследство от царского правительства. Не было готово Временное правительство и к тому, чтобы воплотить в жизнь великие идеалы Февральской революции. Чхеидзе, вознагражденный «бурными» овациями «левых и части центра», как указано в стенограмме, завершил свое длинное выступление решительным призывом к правительству найти