Ленский, по своему обыкновению, затронул тему, далекую от химии – о психических расстройствах, «монголизме» или синдроме Дауна, впервые описанном Джоном Дауном в 1866 году.

Ребята спорили, кричали, перебивая друг друга, Ленский кивал головой и повторял:

– Надо в этом разобраться.

Коля не знал, что он думает о синдроме Дауна, но встал со своего места и сказал:

– Зачем в этом разбираться? Я бы взял всех этих людей с синдромом и отвез на необитаемый остров! Потому что их не должно быть в природе. И обществу они не полезны.

Ленский снял пенсне, потер переносицу и внимательно посмотрел на Колю своими пронзительными синими глазами.

– На вашем месте, Николай, я бы не был столь категоричен. Этот вопрос надо еще изучать.

– Ошибка, – убежденно заявил Коля. – Сбой системы. И нечего с этими людьми возиться и изучать. У науки есть темы поважнее!

Ребята загалдели, но, когда профессор вновь заговорил, в классе установилась оглушительная тишина.

– Вашу точку зрения разделяют в гитлеровской Германии. Там стерилизуют людей с шизофренией и прочими психическими особенностями. Но правильно ли это? Раз эти люди родились и существуют на земле, они для чего-то да нужны. В любой науке есть место чуду. Один пациент во время несложной плановой операции умирает. А другой, которому дают один шанс из ста, выживает. Почему?

– Мастерство хирурга.

– Чудо.

– А что такое это чудо? С чем его едят?

Ребята засмеялись. Ленский посмотрел на Колю и улыбнулся.

– А вот вы заходите ко мне в кабинет после занятий, я и покажу, что такое чудо.

Коля сомневался. Идти в кабинет ректора одному, без поддержки ребят, галдящих слева и справа? Душу сковала неясная тревога. Зазвенела тоска по чему-то светлому, неведомому, высокому. И Коля решился. Из чистого любопытства.

Секретаря на месте не оказалось, и Коля беспрепятственно вошел в ковровую тишину ректорского кабинета.

– Я это… за чудом.

Под портретом товарища Сталина, за длинным столом с чернильным прибором и бумагами, придавленными пресс-папье, сидел Ленский и что-то писал. Увидев Колю, он отложил пенсне и поднялся ему на встречу.

– Извольте.

Он открыл один из шкафов возле стены и поманил оробевшего Колю.

– Идите, не бойтесь.

Верхние полки были заставлены книгами, а на нижней лежал завернутый в брезент сверток около метра в длину. Ленский достал сверток и положил на стол. Потом бережно развернул брезент. В нос ударил цветочный дух. Запах розового масла? Внутри оказалось нечто, похожее на египетскую мумию. Глаз различил очертания человеческой фигуры: голова, ноги, руки. Коля часто моргал. По кабинету распространялся аромат роз.

– Что это?

– Мощи святой. Изъяты из монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце.

– Этого решительно не может быть… – начал Коля и осекся: – Постойте, мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери в Ельце? «В литой раке, весящей более двадцати пудов серебра, вместо „нетленных“ мощей обнаружена восковая кукла… прекратить поповский обман… требуем освидетельствования мощей по всей стране…» Я прочитал это в старом журнале «Революция и церковь» лично. Статья о том, как советская власть вскрывает вековой обман монахов. Вместо нетленных мощей в раке была найдена восковая кукла. Как вы это объясните?

– Пропаганда коммунистической прессы. Мощи святой монастыря Знамения Божьей Матери были изъяты и переданы в академию для изучения.

Коля почувствовал, что дрожит.

– Это неправда! Я лично… в журнале, собственными глазами! Советский журнал не может врать! Это немыслимо. Невозможно…

– Они нетленные. И благоухают, – продолжал Ленский. – Как вы объясните это?

– Видимо, тело обработано специальным составом. Наподобие того, что использовали в Древнем Египте.

– Ничем оно не обработано.

До слуха Коли донесся звонок трамвая с улицы.

– Святая была родом из той же деревни, что и моя покойная бабушка. К ней всегда очередь стояла. Она и помогала. Женщинам, которые родить не могли. Или вот мужик слег, помирать собрался, а у него детишек полон дом, мал мала меньше. Она коснулась своим перстом и исцелила. А другой никак не мог из запоя выйти и к ней обратился. Она наложила на него руки, и мужик пить перестал. Чего хмуришься?

– Каким же образом она их исцеляла?

– Чудесным. Именем Христа.

– Вот только не надо бабкиных сказок о Христе. Профессору это стыдно, – выпалил Коля.

Ленский пожал плечами и отогнул край брезента.

– Дотронься.

Коля несмело протянул руку и замер. Мощи были теплыми, температуры человеческого тела.

Аромат роз плавал по ректорскому кабинету. Осязаемый, словно третий живой соучастник этого действа, пожалуй, самого странного в жизни Коли.

– А как ты считаешь, почему Христа предали?

Оглушенный и смущенный увиденным, Коля часто заморгал.

– Форменная нелепость… Я настаиваю на том, что никакого Христа не существовало. Это бабкины сказки. Но если предположить… Из зависти?

– От слабости. Человек слаб. «И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон плакал горько». Человек слаб, и постичь многих вещей не в состоянии. Чтобы таких же, как он, слабых людей, на необитаемый остров отправлять. Или почти таких же. Не в его это юрисдикции.

Глава 4. Костюм фасона «чарльстон» и «Рио Рита»

Мать Коли собиралась на фабрику. Наскоро разгладила на бедрах длинное платье свободного кроя, завязала косынку под волосами, опустив глаза, не посмотрев в зеркало, которого, впрочем, в их комнате и не было – во всю стену висела карта мира в виде двух полушарий, в углу стояла этажерка с книгами, возле которой возвышались стопки старых журналов. Активистка, ударница Трехгорки, мать делала несколько норм за смену. Крепкая, не старая еще женщина, а сутулилась, как бабушка. Уголки губ, опущенные вниз, переходили в глубокие складки.

Говорили, что раньше она была веселой и беззаботной. В альбоме сохранилась ее карточка, где она вместе с отцом, смеется. Лучезарная, а на щеках играют ямочки, совсем как у Коли. После смерти отца в ней что-то сломалось, как пружина в хорошо отлаженном механизме. Отец погиб, когда Коле не было года, так что лучезарной он мать не помнил. Строгая, деловая и какая-то отстраненная, мать говорила короткими рублеными фразами. Говорила о целесообразности, о пользе, о вере в мировую революцию и победу коммунизма. За непослушание могла дать ремня – при воспоминании об этом тоскливо тянуло, саднило в груди. Коля редко видел мать дома из-за работы, и чем старше становился, тем чаще ловил себя на мысли, что это к лучшему.

– Я там пирог испекла. Поешь, – строго сказала она, мазнув по Коле невидящим взглядом, и ушла на ночную смену.

Коля посидел немного над учебниками. До его слуха доносился бряцающий