Я оделась, привела себя в порядок и только потом поняла, что следующий вопрос никуда не делся: что теперь? Мой телефон остался у Максима. Документов нет. Карты нет. Домой ехать не хотелось так сильно, будто там меня ждали не вещи, а чума. Я спустилась вниз и попросила у администратора возможность сделать звонок. Сказала номер наизусть — единственный, который сейчас был нужен. Лена. Моя двоюродная сестра. Не из тех людей, с которыми я болтала каждый день. Но из тех, кто всегда оставался настоящим. Она ответила сразу.

— Настя?

И уже по одному этому «Настя?» я поняла: новости дошли до всех.

— Мне нужна помощь, — сказала я.

Пауза длилась меньше секунды.

— Где ты?

Когда через сорок минут Лена ворвалась в холл отеля, я впервые за много лет увидела человека, рядом с которым можно не держать лицо. Она была в пальто наспех, с растрёпанным пучком, без макияжа, злая как чёрт и такая родная, что у меня просто не осталось сил.

— Господи… — выдохнула она, подбегая. — Настя.

Я встала. И всё. На этом месте моя знаменитая выдержка закончилась. Я уткнулась лицом ей в плечо и наконец заплакала так, как, наверное, должна была ещё ночью. Лена крепко обняла меня, ничего не спрашивая, только гладила по спине и шептала:

— Всё. Всё, девочка. Всё. Я здесь.

Эти четыре слова оказались сильнее любых красивых речей о семье. Потому что семья — это не фамилия. Это тот, кто приезжает за тобой утром, когда от тебя остались только клочья.

У Лены дома пахло выпечкой и детским кремом. Её младший сын сидел на ковре и строил башню из кубиков, старшая дочь собиралась в школу. Настоящая, шумная, живая квартира, где кружки стоят не симметрично, а там, где их оставили; где на диване лежит плед с машинками; где на холодильнике магнитами прижаты рисунки. Когда-то я боялась таких квартир. Они казались мне недостаточно собранными. Теперь, переступив порог, я чуть не разрыдалась снова от того, насколько здесь было… по-человечески. Лена усадила меня на кухне, налила чай и наконец посмотрела так, как смотрят только близкие — прямо в суть.

— Он что сделал?

Я опустила глаза в чашку.

— У него ребёнок.

Тишина. Потом Лена очень медленно поставила свою кружку на стол.

— У Максима?

Я кивнула.

— От другой женщины.

Её лицо изменилось.

— И ты узнала как?

Я подняла на неё глаза.

— На юбилее его матери. При всех. Он… подарил ей внука. На экране. Видео. Торжественно.

Лена выругалась — резко, зло, от души. Потом тут же извинилась, бросив взгляд на детей за дверью.

— Прости. Но это… это уже даже не предательство. Это расчеловечивание.

Я закрыла глаза. Да. Именно. Не просто боль. Расчеловечивание.

— Он оставил меня ночью на трассе, — сказала я уже тише.

Лена замерла.

— Что?

— После разговора. Мы поссорились. Я сказала, что подам на развод. Он остановил машину. Я вышла. Он уехал.

Теперь молчание стало другим. Тяжёлым. Опасным.

— Настя… — Лена смотрела на меня так, будто не была уверена, что я сейчас не рассыплюсь у неё на глазах. — Ты понимаешь, что после этого обратной дороги нет?

Я провела пальцем по ободу чашки.

— Понимаю.

На самом деле понимала не до конца. Душа всегда медленнее разума. Но что-то базовое, главное, уже встало на место: даже если бы любви можно было простить измену, унижение, слабость, чужого ребёнка — вот это, трассу, ночь и его красные огни, уходящие в темноту, простить нельзя. Потому что в ту секунду он увидел во мне не женщину. Не человека. Помеху.

— Я помогу тебе с юристом, — сказала Лена. — И с вещами. И с врачом, если нужно. И если он попробует давить — я…

— Он попробует, — сказала я. И впервые произнесла это без дрожи. Как факт. Да. Попробует. Максим Громов не относится к тем мужчинам, которые спокойно наблюдают, как из их жизни уходит то, что они привыкли считать своим. И именно от этой мысли мне стало по-настоящему страшно. Не за деньги. Не за скандал. За себя. Потому что я слишком хорошо знала: настоящий Максим ещё даже не начал.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Максим

К девяти утра у меня на столе уже лежала вся возможная информация. Где остановился «Мерседес» Власова. В какой отель он отвёз Настю. Когда покинул здание. Кто заезжал утром. Кто забирал её позже. Я просмотрел фото с камеры: Лена. Её сестра. Значит, сейчас Настя не одна. Хорошо. И плохо. Хорошо — потому что в безопасности. Плохо — потому что рядом есть тот, кто будет подогревать в ней правильную злость. Я приехал в офис раньше всех и закрыл дверь кабинета. Телефон не замолкал: юристы, пиарщики, партнёры, мать, два журналиста, которых каким-то чудом пустили слишком близко к кругу информации. Я сбрасывал почти всех. Мне нужна была тишина. И план.

На экране ноутбука висели новостные заголовки. Осторожные пока, но уже опасные. «Максим Громов представил новорождённого сына на юбилее матери». «Жена бизнесмена покинула вечер сразу после сенсационного признания». «Кто такая Яна Морозова?». Вот этого я и ждал. Нет, не ждал — допускал. Любая частная катастрофа, случившаяся в моём кругу, мгновенно перестаёт быть частной. И теперь у меня было несколько фронтов сразу: сдержать прессу, не дать Яне ляпнуть лишнего, закрыть рот матери, удержать Настю от публичного шага, и при этом самому не сорваться ещё раз. Последнее, как ни странно, оказалось самым сложным. Я думал не о новостях. Не о заголовках. Не о долях компании и не о возможных потерях репутации. Я думал о том, как она стояла на трассе, когда я уезжал. Эта картинка не отпускала.

Чем сильнее я пытался загнать её в дальний ящик мозга, тем навязчивее она возвращалась. Мокрая обочина. Сливовое платье. Её лицо в холодном свете фар. И то, как она назвала меня по фамилии. Громов. Не Максим. Не ты. Не муж. Громов. Словно в одно слово сложила всё презрение, до которого я сам её довёл.

В кабинет без стука вошёл Игорь Руднев, мой давний юрист. Я не любил людей, которые заходят без разрешения. Игорю было можно. Он положил папку на стол и сел напротив.

— Если она подаст, мы успеем отработать заранее.

Я поднял глаза.