Четыреста – четыреста человек, включая меня, направили в карьер. Мы составляли четыре группы по сто. Каждую сопровождали два человека с носилками – Leichenträger, «носильщики трупов». Работа выполнялась бегом. Мы спускались по ста восьмидесяти шести ступенькам в карьер и поднимались по ста восьмидесяти шести ступенькам наверх[24]. Поднимались мы с камнем, лежащим на загривке и лопатках. И так четыре круга утром и четыре круга после обеда, итого тысяча пятьсот восемь ступенек вниз и тысяча пятьсот восемь вверх, уже с камнем. Чтобы не привлекать внимания, я тут же взваливал на загривок здоровенный камень, так как носильщики трупов не имели права подниматься без тела. Каждый раз на поверхность поднимали четыре трупа, то есть за восемь заходов – тридцать два трупа в день. Назавтра недостачу восполняли новыми людьми.

Больше всего меня беспокоила экзема. В тех местах, где меня побрили, то есть на груди, под мышками и «внизу», волосы начинали отрастать, безжалостно кололи, образовывали гнойнички и ужасно зудели. Со временем, по мере того как волосы отрастали (медленно), прыщи исчезли.

Лагерь находился в непосредственном подчинении у Гиммлера. Это был тот еще хитрый лис, и для пополнения рядов эсэсовцев и охраны лагеря он освобождал заключенных – убийц, осужденных на длительные сроки или пожизненно. Каждый получал кожаный хлыст двухметровой длины и измочаливал его об наши спины.

Освобождение от карьера

Однажды готовилась отправка транспорта в другой лагерь (подразделение лагеря), также относящийся к Маутхаузену, под названием Линц III. Не учитывая тот факт, что я принадлежал к другой группе (карьерной), я пробрался в барак, где выдавали одежду. Мне дали полосатые штаны и рубаху, круглую фуражку в цвет, рубаху из грубой шерсти, белую и грязную, нечто вроде коротких подштанников, изорванных в лохмотья, и пару деревянных башмаков для моих босых ног. Как только вагон тронулся, меня захлестнула огромная радость – радость освобождения от карьера. Мы остановились в девяти километрах от Линца, в небольшом лагере на пятнадцать тысяч голов[25]. Город назывался Кляйнмюнхен. Я вошел в барак № 5, где помещалось двести, а иногда и двести пятьдесят заключенных. Двухъярусные кровати, одна над другой, были шириной в восемьдесят сантиметров – на двоих. Я получил место наверху, которое должен был делить с кем-то другим, но эти другие беспрестанно умирали, и каждый раз я натыкался на кого-то нового. Из постельного белья: плоский матрас, набитый соломой (десяток травинок…), маленькое изголовье на двоих, тоже соломенное, и серое грязное одеяло, точно так же на двоих.

Работа

Меня приписали к H. G. W. (то есть Hermann Göring Werke)[26]. Меня направили не в цех, а на внешние работы, и первой моей обязанностью было мешать бетон. Поскольку бетономешалки, то есть барабана для смешивания бетона, у нас не было, мы делали это вручную. Группа состояла из трех человек. Мы высыпали четыре мешка цемента на землю, затем добавляли туда некоторое количество песка и мелкой речной гальки. Нами руководил гражданский бригадир-немец, который вливал туда воду с помощью лейки, какой поливают цветы или какой поливали тротуары в Польше до войны. Мы должны были очень быстро перемешивать эту смесь лопатами, чтобы она не затвердела, и чем больше мы мешали, тем сложнее становилась работа, поскольку цемент становился гуще.

Позднее нам приказали разгружать, тоже втроем, порошковый уголь – по сути, просто угольную пыль. В вагоне ее было пятнадцать тонн, и эсэсовец давал нам час, чтобы опорожнить его. Мы пользовались лопатами, причем очень далеко от вагона, чтобы ни одной пылинки случайно не попало на рельсы.

Я обливался потом. Я был покрыт черной липкой массой толщиной в сантиметр, и даже не могу тебе сказать, сколько ее было у меня в легких.

Затем я разгружал мешки с цементом. Я брал пятидесятикилограммовый мешок, взваливал его на плечи и загривок и относил на двести-триста метров, где под чем-то вроде арки их складывали друг на друга. Однажды какому-то сукиному сыну из эсэсовцев что-то не понравилось, и он остановил меня и приказал другому носильщику взвалить мне на спину второй мешок, сказав: «Раз у тебя так хорошо получается».

Вот тебе и здрасьте! Это было слишком. Я шел согнувшись, очень медленно, чтобы не упасть. Левой рукой я придерживал мешки, а правой, в кармане штанов, подталкивал свои потроха, чтобы они не вывалились! Да, забыл сказать – в карьере, поднимая большой камень, я порвал себе пах справа и заработал грыжу, с которой маюсь до сих пор. Под таким грузом я буквально чувствовал, как кишки вываливаются из живота.

Я перенес этот вес несколько раз. В конце концов я собрал всю храбрость в кулак, пошел к этому эсэсовцу и сказал: «Послушайте, сударь, с двумя мешками я хожу очень медленно. С одним я пойду намного быстрее других и перенесу еще больше, чем другие». И он клюнул! Оставалось только бегать как сумасшедший, чтобы этот сукин сын опять ко мне не прицепился.

Жизнь в лагере

За все время, что я пробыл в лагере, мне не давали другой одежды, а та, что была на мне, превратилась в лохмотья – грязные, засаленные и завшивленные. Деревянные башмаки натирали мне ноги до дыр, и я оборачивал ступни бумагой, оторванной от мешков с цементом. Работали в лагере по двенадцать часов в день. Неделю днем, следующую неделю ночью. По счастливой случайности я в конце концов оказался внутри цеха, где работа была уже полегче.

Когда в одном деревянном бараке спят двести грязных, вонючих и завшивленных тел, нетрудно представить, каким воздухом они дышат.

Весна, лето, осень, зима – в пять утра раздавался гонг, и все поднимались с нар. Окна были распахнуты настежь. Был сквозняк – даже не сквозняк, торнадо! Настоящий циклон. Мы выходили из бараков совершенно голые (колонной), чтобы отправиться в уборную, а затем в Waschraum, «помывочную». Это был барак, в котором два типчика держали резиновые шланги и поливали нас холодной водой. Как консьерж поливает тротуар или садовник лужайку. И вот так, мокрые, мы бежали триста метров до бараков, где вытирались куском грязной тряпки, именуемой полотенцем. Поскольку осенью часто идет дождь, после такого забега ноги, спина и затылок у меня были все в грязи. Я вытирался полотенцем, и это было классно.

Все это было не для того, чтобы мы были чистыми – ни одного немца это не заботило, – а чтобы покончить с нами поскорее и в большом количестве. Такой же «полив» происходил вечером, когда мы возвращались с завода. Завод находился в двух километрах от лагеря, и каждый день мы ходили туда и обратно пешком.

После