Они сидели на вершине почти час, не спеша спускаться. Разговаривали о том, как мало на самом деле нужно человеку для счастья: воздух, природа и тот, кого любишь рядом.

— Представляешь, — вдруг сказала Алёна, — когда-то здесь тоже были влюблённые. Может, сидели так же, смотрели на этот лес. Только они думали, что мир никогда не изменится.— А он изменился, — кивнул Хавьер. — Но, может, чувства — они вечны.

К вечеру они вернулись к входу, усталые, с ногами, гудящими от километров пути, но безмерно счастливыми. Алёна чувствовала, что эта поездка останется в её сердце навсегда.

Путешествие стало её медитацией, способом ощущать Гватемалу не как гостя, а как часть этого пёстрого и древнего мира. И больше всего её радовал взгляд Хавьера, когда она восторженно рассказывала о каждом открытии: он жил этим моментом вместе с ней.

Посреди череды ярких путешествий всегда были дни, когда жизнь резко замедлялась. Хавьер уезжал в офис или в командировку, иногда на день, а иногда и на два. Алёна оставалась одна в доме — просторном, красивом, но всё равно ощущавшемся как клетка.

Она была натурой активной, не привыкшей сидеть на месте. В Москве её дни всегда были расписаны: работа, встречи, спортзал, любимые заведения. Здесь же — тишина. Максимум, что у неё было: уроки испанского по Zoom, уборка, готовка. И тишина, от которой звенело в ушах.

Иногда, глядя в окно на зелёные пальмы и цветы, она думала: «Как красиво… но как же скучно. Я даже в магазин не могу сходить пешком, потому что здесь просто негде ходить. И даже если я дойду до той дороги — меня там собьёт первый грузовик. Великолепно».

— Ну что, как прошёл твой день, cariño[5]? — спрашивал вечером Хавьер, возвращаясь с работы, обнимая её сзади.

— Отлично, — отвечала она с лёгкой улыбкой, — я успела убрать весь дом, выучить три новых испанских глагола и поговорить с холодильником. Он, кстати, хороший слушатель.

Хавьер смеялся, но взгляд его задерживался на её лице чуть дольше обычного. Он видел, что ей трудно.

Чтобы хоть как-то компенсировать нехватку движения, Алёна начала заниматься дома. Хавьер купил ей гантели, коврик, даже степ-платформу. С утра она выходила гулять по территории кондоминиума, час-полтора, в наушниках — то аудиокниги, то подкасты по испанскому.

Но это было не то. Она скучала по нормальной жизни, по возможности просто выйти в кафе, посидеть за чашкой капучино, по живому общению.

Общение теперь было только через экран: звонки родителям, подругам, бесконечные голосовые сообщения, фотографии. Она часами переписывалась с лучшей подругой, но всё равно чувствовала: это не заменяет того, чтобы сидеть вдвоём в любимом кафе и обсуждать всё на свете.«Неужели я стану человеком, который разговаривает только с котом? Хотя даже кота у меня здесь нет…» — грустно усмехалась она про себя.

Хавьер всё время повторял:

— Терпи чуть-чуть, mi amor, скоро купим тебе машину, и ты будешь ездить в спортзал, куда захочешь.

И она терпела. Но пока спортзал был недоступен, а дома спорт не приносил того удовольствия, что раньше, Алёна ощущала пустоту.

Дефицит общения тоже давал о себе знать. Хавьер ее уверял, что Мария — жена его брата — намеревается стать ее лучшей подругой. Но это так и не произошло. Они виделись иногда, обменивались вежливыми фразами, но разговор не клеился. Общих тем не было.

А ещё Алёну смущало, что Мария, несмотря на доброжелательность, всегда обещала помочь, если она о чём-то просила, но потом… просто исчезала. И это повторялось каждый раз.

Неприятным открытием для Алены был поход в салон красоты. Алёна была ухоженной девушкой, для которой аккуратный маникюр, ресницы, прическа — не роскошь, а норма. Здесь же попасть в салон было целой историей: без машины никак. А когда она всё-таки добралась до одного, вышла оттуда с комом в горле. Бьюти - услуги явно не были сильной стороной Гватемалы.— Господи… Это не маникюр, а… пытка какая-то, — думала она, глядя на свои руки. *— И за это я ещё заплатила… Ладно, забудем про ногти. Про ресницы тоже.. И вообще забудь, что когда - то выглядела человеком…”

Несмотря на все трудности, в жизни появлялись и светлые моменты. Хавьер действительно постарался сгладить неприятный осадок после первой встречи с матерью. Он сам предложил поехать к ней через несколько дней, и Алёна тщательно подготовилась. Она написала небольшой рассказ о себе на испанском, репетировала его несколько раз перед зеркалом, проверяя произношение по словарю и приложениям.

Когда они приехали, Алёна решилась и произнесла выученный текст, рассказывая, кто она, чем увлекается и как рада знакомству. Голос слегка дрожал, но она говорила уверенно. Мама Хавьера, пожилая, изящная женщина с внимательными глазами, слушала, слегка наклонив голову, и на её лице впервые появилась теплая, настоящая улыбка.

— Muy bien, muy bonito[6], — сказала она, коснувшись руки Алёны. И это прикосновение казалось для Алёны подтверждением: лёд тронулся.

После этого всё изменилось. Конечно, языковой барьер оставался, ведь испанский у Алёны был на уровне начальных фраз, а английский у матери Хавьера — на уровне «hello, how are you». Но с того дня мама всегда интересовалась её самочувствием, звала в гости, иногда даже строго спрашивала Хавьера:

— А почему ты до сих пор не купил ей машину? А спортзал? Ты же обещал!

Эти слова заставляли Алёну улыбаться — неужели она действительно стала важной для этой семьи?

И всё же каждое семейное собрание оставалось для неё испытанием. Собирались обычно у брата Хавьера: он, его жена Мария, мама, и они вдвоём с Хавьером. Мария была вежлива, но по-прежнему далека, а с мамой, несмотря на тепло, говорить было трудно. Испанский казался стеной. Алёна уходила с таких встреч опустошённой.

«Они милые, правда милые… но я там как чужая. Я просто сижу, улыбаюсь, а внутри тихо умираю от скуки и одиночества. Никому ведь даже в голову не приходит заговорить на английском ради меня», — думала она каждый раз, возвращаясь домой.

Но больше всего больно было оттого, что именно Хавьер, единственный, кто мог помочь, на практике не помогал.Да, он обещал:

— Mi amor, завтра начнём говорить только по-испански. Ты будешь быстро прогрессировать.

Но «завтра» всегда наступало, а разговоры снова были на английском. У Хавьера не хватало терпения ждать, пока она подберёт слова.

И только на семейных вечерах он вдруг менялся.— Сегодня ты