теперь могут показаться комплиментами: «Вчерашние классовые враги успешно ассимилируются советским обществом. Ввиду успешного проведения коллективизации «дети кулаков не должны отвечать за своих отцов»… Теперь и кулак вряд ли верит в возможность возврата его прежнего эксплуататорского положения на селе. Недаром же правительство приступило к отмене ограничений, связанных с социальным происхождением!»

До этого проводилась «революционная» классовая политика, и в высшие учебные заведения принимали, за редким исключением, молодёжь из пролетариев и крестьян-бедняков.

Сейчас антисоветчики утверждают, будто в СССР была «уравниловка», и все были равными в бедности. Троцкого возмущало прямо противоположное: «По размаху неравенства в оплате труда СССР не только догнал, но и далеко перегнал капиталистические страны!.. трактористы, комбайнеры и пр., т. е. уже заведомая аристократия, имеют собственных коров и свиней» (странное понятие у Льва Давидовича об аристократе: тракторист, который в домашнем хозяйстве имеет корову или свинью). Неужели такой советский аристократ по своему достатку перегнал богачей капиталистических стран?!

Возможно, Троцкий имел в виду только рабочих. Тогда получается, что он против того, чтобы лучшие работники получали за труд больше, чем худшие. То есть он за «уравниловку» в самом нелепом виде.

Контрреволюцией счёл Троцкий то, что советское правительство «восстанавливает казачество, единственное милиционное формирование царской армии… Ещё более оглушительный удар нанесён принципам Октябрьской революции декретом, восстанавливающим офицерский корпус… во всём его буржуазном великолепии».

По словам Троцкого: «Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый «семейный очаг», т. е. архаическое, затхлое и косное учреждение… Место семьи… должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания». В этом заключается «действительное освобождение от тысячелетних оков. Доколе эта задача не решена, 40 миллионов советских семей остаются гнёздами средневековья»… Именно поэтому последовательные изменения постановки вопроса о семье в СССР наилучше характеризуют действительную природу советского общества… Назад к семейному очагу!..

…Когда жива была ещё надежда сосредоточить воспитание новых поколений в руках государства, власть не только не заботилась о поддержании авторитета «старших», в частности, отца с матерью, но, наоборот, стремились как можно больше отделить детей от семьи, чтобы оградить их от традиций косного быта. Ещё совсем недавно, в течение первой пятилетки школа и комсомол широко пользовались детьми для разоблачения, устыжения, вообще «перевоспитания» пьянствующего отца или религиозной матери… этот метод означал потрясение родительского авторитета в самых его основах…

Забота об авторитете старших повела уже, впрочем, к изменению политики в отношении религии… Ныне штурм небес, как и штурм семьи, приостановлен… По отношению к религии устанавливается постепенно режим иронического нейтралитета. Но это только первый этап».

Общий вывод: «Трудно измерить глазом размах отступления!.. Азбука коммунизма объявлена «левацким загибом». Тупые и чёрствые предрассудки малокультурного мещанства возрождены под именем новой морали».

В.В. Кожинов отметил, что о той же контрреволюции в Советской России писал русский философ-эмигрант Георгий Федотов. Он утверждал, что 1934 год начал «новую полосу русской революции…Общее впечатление: лёд тронулся. Огромные глыбы, давившие Россию семнадцать лет своей тяжестью, подтаяли и рушатся одна за другой. Это настоящая контрреволюция, проводимая сверху. Так как она не затрагивает основ ни политического, ни социального строя, то её можно назвать бытовой контрреволюцией. Бытовой и вместе с тем духовной, идеологической… право юношей на любовь и девушек на семью, право родителей на детей и на приличную школу, право всех на «весёлую жизнь», на ёлку и на какой-то минимум обряда — старого обряда, украшавшего жизнь, — означает для России восстание из мёртвых…»

И далее: «Начиная с убийства Кирова, в России не прекращаются аресты, ссылки, а то и расстрелы членов коммунистической партии. Правда, происходит это под флагом борьбы с остатками троцкистов, зиновьевцев и других групп левой оппозиции. Но вряд ли кого-нибудь обманут эти официально пришиваемые ярлыки. Доказательства «троцкизма» обыкновенно шиты белыми нитками. Вглядываясь в них, видим, что под троцкизмом понимается вообще революционный, классовый или интернациональный социализм…

Борьба сказывается во всей культурной политике. В школах отменяется или сводится на нет политграмота. Взамен марксистского обществоведения восстановляется история. В трактовке истории или литературы объявлена борьба экономическим схемам, сводившим на нет культурное своеобразие явлений… Можно было бы спросить себя, почему, если марксизм в России приказал долго жить, не уберут со сцены его полинявшие декорации? Почему на каждом шагу, изменяя ему и даже издеваясь над ним, ханжески бормочут старые формулы?.. Отрекаться от своей собственной революционной генеалогии — было бы безрассудно. Французская республика 150 лет пишет на стенах «Свобода, равенство, братство», несмотря на очевидное противоречие двух последних лозунгов самим основам её существования… между богатыми собственниками и наёмными рабочими и служащими нет ни «братства», ни «равенства».

Вадим Валерьянович считал, что страшна революция, и надо её избегать и ей противодействовать. Но ведь революция — это социальная стихия, и происходит она в основе своей по целому комплексу причин, а не по злому умыслу каких-то людей.

Так в природе происходят ураганы, цунами, землетрясения, извержения вулканов. Природную катастрофу также вызывает несколько факторов. Но тем и отличаются такие стихийные явления, что они сравнительно скоротечны. После них могут быть большие изменения, но природа в значительной степени восстанавливается.

Нечто подобное, на мой взгляд, происходит с социальными революциями. На первых этапах они разрушительны, но так не может долго продолжаться. Устои общества, сложившиеся за столетия, не разрушишь до основания, иначе рухнет вся общественная система, и её поглотят другие, хищные (а они существуют всегда). Вот и социалистическая революция со временем перешла к самоотрицанию, к частичному воссозданию прошлого. В этом суть сталинской контрреволюции.

Троцкий в своём зарубежье или не понимал неизбежное расхождение теории коммунизма с практикой его строительства, или хотел посильней ударить по сталинской системе: «Если с эксплуатацией «покончено навсегда», если страна действительно находится на пути от социализма, т. е. низшей стадии коммунизма, к его высшей стадии, то обществу не остается ничего другого, как сбросить с себя, наконец, смирительную рубашку государства. Взамен этого — трудно даже обнять мыслью этот контраст! — государство советов приняло тоталитарно-бюрократический характер».

А разве бывают другие государства? Тоталитаризм-то при буржуизме-капитализме имеет экономическую форму. И это не менее жёсткая форма, чем какая-нибудь другая. Вопрос лишь в том, на какие социальные слои работает государственная машина: на феодалов, буржуев, олигархов или на трудящихся.

Но есть и более опасное сопутствующее явление. Х. Раковский, бывший председатель Совета народных комиссаров Украины, а затем посол СССР в Лондоне и Париже, находясь уже в ссылке, писал в 1928 году:

«В представлениях Ленина и во всех наших представлениях задача партийного руководства заключалась именно в том, чтобы предохранить и партию, и рабочий класс от разлагающего действия привилегий, преимуществ и поблажек, присущих власти, от сближения её с остатками старого дворянства и мещанства, от развращающего