отделаться. По меньшей мере до Фрейда дискурс о поле – дискурс ученых и теоретиков – только, как кажется, и делал, что скрывал то, о чем говорит. Всё, что им было сказано, все его педантичные предуведомления и детальные разборы служили, может статься, лишь средствами обойти невыносимую, слишком непредсказуемую истину пола. Само по себе показательно уже то, что о нем попытались говорить с очищенной и нейтральной позиции некой науки. Собственно, это была наука, сотканная из уверток: будучи неспособной или отказываясь говорить о самом поле, она всё время занималась отклонениями, извращениями, из ряда вон выходящими странностями, патологическими отсутствиями и нездоровыми избытками. К тому же это была наука, подчиненная главным образом императивам особой морали, чьи разграничения она и воспроизводила в обличье медицинской нормы. Под предлогом правдивости она всюду порождала страхи; из малейших колебаний сексуальности она выводила воображаемую династию зол, обреченных отзываться из поколения в поколение; самые пустячные привычки застенчивых нелюдимов, самые мелкие и уединенные мании она объявила опасными для всего общества; итогом удовольствий, выходящих за рамки обычая, она определила ни много ни мало смерть – индивидов, поколений, всего вида.

Ее попутчицей оказалась, таким образом, назойливая и несдержанная медицинская практика, которая словоохотливо расписывала свое омерзение, с готовностью поддерживала закон и общественное мнение, готовая скорее прислуживать силам правопорядка, чем слушаться велений истины. В самых лучших своих проявлениях невольно наивная, а чаще всего – намеренно лживая, потакавшая тому, что стремилась разоблачить, кичливая и кокетливая, она разработала целый стиль смакования болезненных сальностей, характерный для конца XIX века. Во Франции ее бесславными перьями были медики Гарнье, Пуйе, Ладусетт, а ее певцом – поэт Роллина[38]. Но, помимо этих сомнительных удовольствий, она потребовала для себя властных рычагов: присвоила себе высший авторитет в области гигиены, смешав старые страхи венерических болезней с новыми представлениями асептики, эволюционистские мифы – с новыми институтами здравоохранения; взяла на себя поддержание физической крепости и духовной чистоты социального тела; выступила с обещанием избавить его от ущербных, дегенератов и отстающих в развитии. Во имя некой насущной биологической и исторической необходимости она оправдывала разные виды государственного расизма, уже маячившие на горизонте. Она основывала их в «истине».

Сравнивая эти дискурсы о человеческой сексуальности с тем, что происходило в ту же эпоху в физиологии размножения животных или растений, нельзя не поразиться их отсталости. Ничтожные не то что даже в научном, а просто в рациональном плане, они стоят особняком в истории знаний и образуют крайне запутанную область. По-видимому, на всём протяжении XIX века пол вписывалась в два совершенно отдельных регистра науки, а именно в биологию размножения, которая планомерно развивалась по стандартным научным нормам, и в медицину пола, повиновавшуюся совсем другим законам образования. Никакого реального обмена, никакого структурного соподчинения между ними не было. Первая играла по отношению ко второй разве что роль далекой и, в сущности, фиктивной гарантии, самой общей санкции, под прикрытием которой моральные ограничения, экономические или политические требования, традиционные страхи могли быть переопределены научными по звучанию терминами. Словно некое глубинное сопротивление не давало заговорить о человеческой сексуальности, о ее корреляциях и эффектах в рациональной форме. Этот перепад можно было бы списать на то, что задачей дискурса о поле было вовсе не высказать истину, а просто-напросто помешать ей выясниться. Возможно, за несоразмерностью физиологии размножения и медицины пола следует видеть не разную скорость научного прогресса, не снижение планки рациональности, а нечто совсем другое: в то время как первая повиновалась могучей воле к знанию, направлявшей строительство научного дискурса на Западе, второй будто бы руководила упрямая воля к незнанию.

Нельзя отрицать, что ученый дискурс о поле в XIX веке пронизан не только извечными предрассудками, но и систематическим самоослеплением, отказом видеть и слышать, причем – что, вероятно, главное – отказом видеть и слышать то самое, что те же ученые стремились выявить, то самое, изречения чего они всеми силами добивались. Ведь непризнание возможно только на фоне уже имеющегося фундаментального отношения к истине. Увернуться от нее, преградить ей путь, замаскировать ее – все эти локальные тактики лишь придавали парадоксальную форму принципиальной заявке на знание, как бы накладываясь на нее и в последний момент от нее отступая. Нежелание признавать – одна из перипетий воли к истине. Примером может послужить Сальпетриер Шарко – огромный аппарат наблюдения со своими обследованиями, опросами, экспериментами, но также и целая машинерия побуждения со своими публичными представлениями, с театром ритуальных припадков, искусно подготовленных при помощи эфира или амилнитрита, с игрой диалогов, прикосновений, возложений рук, поз, которые доктора вызывали или изгоняли жестом или словом, с иерархией сотрудников, которые шпионили за пациентками, организовывали и провоцировали их, записывали и передавали данные, возводя грандиозную пирамиду заключений и историй болезни. На фоне этого постоянного побуждения к дискурсу и к истине как раз и запускаются собственные механизмы непризнания: вспомним жест Шарко, прервавшего публичное обследование, когда речь слишком явно зашла об «этом»; вспомним более частый случай – последовательное исключение из историй болезни того, что в отношении пола говорили или показывали больные, но также и того, что видели, чего добивались, требовали сами врачи – и что практически начисто отсутствует в опубликованных документах[39]. В этой истории важно не то, что кто-то закрывал на что-то глаза, затыкал себе уши или ошибался; важно, что вокруг пола и в связи с ним выстраивали мощный аппарат производства истины, пусть в последний момент ее всё же и маскировали. Важно, что пол оказался не только вопросом ощущения и удовольствия, закона или запрета, но и вопросом истинного и ложного, что истина пола стала принципиально важной – в силу своей полезности или опасности, ценности или угрозы, – словом, что пол был обоснован как обещание истины. Поэтому, вместо того чтобы искать момент появления некой новой рациональности, открытой Фрейдом или кем-то другим, нужно проследить постепенное формирование (с попутными изменениями) той «игры истины и пола», которую передал нам в наследство XIX век и из которой мы, пусть и внеся в нее новые изменения, так и не вышли, ибо ничто не доказывает обратного. Непризнания, уклонения, увертки стали возможными и вызвали свои эффекты только благодаря тому, что их фоном служило это странное притязание: высказать истину пола. Притязание, не ограниченное XIX веком, даже если тогда оно и обрело причудливые черты проекта своеобразной «науки». Именно это притязание является опорой всех тех путаных, наивных и лукавых дискурсов, в которых, мнится нам, так долго плутало знание о поле.

* * *

История знает два великих способа производства истины пола.

Были общества –