переставила одну и ту же чашку. Кайр остался у двери, слишком прямой, слишком бледный.

Я вернулась к столу.

Тесто поднялось.

Не пышно, как в здоровом доме. Но достаточно. Я обмяла его, разделила на караваи и булки, смазала верх водой с каплей молока, провела пальцами по краю, шепча старые слова, которым бабушка научила меня ещё в детстве.

Не заклинание даже.

Просьбу.

Поднимись, живое.

Стань тёплым.

Накорми тех, кто ждёт.

Рейнар слушал.

Я чувствовала это, хотя не смотрела на него.

— Что это за язык? — спросил он.

— Старый домашний.

— Я не слышал такого.

— Его редко используют при лордах.

— Почему?

— Лорды обычно считают, что хлеб делает печь.

Марта фыркнула.

Рейнар посмотрел на неё.

— А хлеб делает не печь?

— Если бы хлеб делала печь, милорд, мужчины давно бы отменили кухарок, — сухо сказала Марта.

На этот раз не сдержался даже Кайр. Он опустил глаза, но я заметила, как дёрнулся уголок его рта.

Впервые за всё время в кухне стало не просто шумно.

Живо.

Когда первый каравай достали из печи, все молчали.

Он был не идеальным. Трещина сбоку, корочка чуть темнее с одной стороны, форма не такая ровная, как хотелось бы Марте. Но он пах хлебом. Настоящим. Тёплым. Сытным. Таким, от которого в животе сразу становится пусто и грустно, если тебе его не дают.

Марта взяла нож.

— Резать?

— Подождите немного, — сказала я. — Пусть дойдёт.

Она кивнула.

Не споря.

Это заметили все.

Через несколько минут она отрезала первый ломоть, намазала маслом и неожиданно протянула мне.

— Вы первая.

Я посмотрела на неё.

— Вы хозяйка кухни.

— А вы спасли завтрак. Берите, пока я не передумала.

Я взяла хлеб.

Горячий. Масло поплыло по мякишу. Я откусила и едва не закрыла глаза.

После вчерашнего пирожка, сухаря и ночного страха это был лучший хлеб в моей жизни.

— Ну? — спросила Марта.

— Соли чуть меньше, чем надо. Но жить будет.

Она громко хмыкнула.

— Дайте сюда.

Второй ломоть она протянула Рейнару.

Он принял хлеб с таким видом, будто ему вручали не завтрак, а дипломатический документ.

Попробовал.

Ничего не сказал.

Но съел весь кусок.

Марта заметила.

Я тоже.

Иногда похвала бывает очень тихой.

— Теперь, — сказала я, стряхивая муку с рук, — кладовая.

— Нет, — хором произнесли Марта, Кайр и Рейнар.

Я посмотрела на них по очереди.

— Какой единодушный дом.

— Вы не пойдёте в кладовую, пока я не осмотрю ваши комнаты, — сказал Рейнар.

— Мои комнаты не убегут.

— В этом замке я бы не поручился, — пробормотала Марта.

Я обернулась к ней.

— Вот видите. Даже вы не отрицаете.

— Я вообще старая женщина, мне можно.

Рейнар поднялся.

— Леди Лиара.

Всё.

Тем самым тоном.

Я могла спорить. Очень хотелось. Но в его лице появилось что-то такое, что заставило меня остановиться. Не приказ. Не раздражение.

Тревога.

Он пытался спрятать её за холодом, но после ночи у камина я, кажется, стала лучше слышать трещины.

— Хорошо, — сказала я. — Осмотрите комнаты. Потом кладовая.

— Потом обсудим.

— Значит, кладовая.

Капитан Орин, которого я не заметила у входа, вдруг сказал:

— Милорд, простите, но я бы на вашем месте согласился. Она всё равно найдёт способ.

Я повернулась.

Он стоял у двери кухни, опираясь плечом о косяк, и улыбался так, будто давно не видел ничего приятнее.

— Капитан, — холодно сказал Рейнар.

— Я молчу.

— Нет.

— Уже молчу.

Марта вручила ему кусок хлеба.

— Раз молчите, жуйте.

Орин взял.

— За это я вас люблю, госпожа Марта.

— Меня за хлеб все любят. Потом я открываю рот, и любовь проходит.

В кухне кто-то тихо рассмеялся.

Рейнар посмотрел вокруг.

Очень внимательно.

Мне показалось, он тоже услышал то, что услышала я: в Грейнхольме впервые за долгое время смех не испугался сам себя.

А потом очаг хлопнул.

Громко.

Из зелёного пламени вылетело что-то тёмное, маленькое и раскалённое. Оно ударилось о каменный пол, покатилось, оставляя дымный след, и остановилось у моих ног.

Все замерли.

Я наклонилась.

— Не трогайте, — резко сказал Рейнар.

Но я уже присела.

На полу лежало кольцо.

Обугленное, почерневшее, с расплавленным краем. Когда-то оно было тонким, изящным, женским. На месте камня осталась только тёмная пустота, но внутри оправы ещё тлел слабый изумрудный свет.

Я не коснулась его.

Только посмотрела.

И вдруг услышала не ушами — кожей, костями, сердцем:

Женский смех.

Потом крик.

Потом шёпот, такой слабый, что он почти рассыпался в золе:

“Верни…”

Рейнар подошёл ко мне очень медленно.

Его лицо стало белым.

Не бледным — именно белым, как первый снег на могильной плите.

— Отойдите, — сказал он.

Я подняла на него глаза.

— Это её?

Он не ответил.

И ответил всем своим молчанием.

Марта перекрестилась по-кухонному: большим пальцем коснулась лба, губ и сердца.

Сивка тихо всхлипнула.

Кайр Норн у двери выглядел так, словно сейчас рухнет.

А кольцо первой жены Изумрудного дракона лежало у моих ног, дымилось на каменном полу и светилось так, будто огонь только что вернул его не из очага.

А из чьей-то смерти.

Глава 4. Портрет Элианы

Кольцо лежало на полу между мной и Рейнаром.

Маленькое, обугленное, почти жалкое — и оттого страшнее любой драконьей клятвы. От него поднимался тонкий дымок, пахнущий не металлом и не гарью, а мокрыми цветами, которые слишком долго простояли в закрытой комнате.

Никто не двигался.

Даже кухня, ещё минуту назад живая, шумная, пахнущая хлебом и маслом, замерла так, будто нас всех накрыли стеклянным колпаком. Поварята перестали дышать. Пинна вцепилась пальцами в край стола. Сивка смотрела на кольцо огромными глазами, полными такого ужаса, будто это не украшение первой жены выкатилось из очага, а сама покойница решила прийти к завтраку.

Рейнар стоял рядом со мной.

Слишком близко.

Я чувствовала жар его тела, но сам он казался ледяным. Лицо без кровинки, губы сжаты, зелёные глаза потемнели почти до чёрного. Внутри зрачков метнулась узкая вертикальная щель — и исчезла.

— Все вон, — сказал он.

Тихо.

Так тихо, что приказ прозвучал не громче падающей золы.

Но кухня сорвалась с места. Поварята, служанки, мальчишки с дровами — все ринулись к дверям, стараясь не толкаться