унывать;

Одно лишь неудобство –

Скрипучая кровать.

Железная такая

В безмолвии ночей

Скрипит, не умолкая,

Туды её в качель!

Скрипит, не умолкая,

Не пропита пока…

Одна стена прямая,

Другая – как дуга.

1950

Четыре времени года. Подражание Пьеру Беранже

Стоял в Гренобле холод ярый,

Как полагается зимой.

Поклонник Вакха запоздалый

Не мог найти пути домой.

Стремился он домой, к постели,

К своей жене, согреться чтоб…

Бандиты пьяного раздели

И голым бросили в сугроб.

А наутро он опохмелялся,

Поднимая заздравный бокал,

И людской доброте умилялся,

И свирепых бандитов ругал.

Фиалки зацвели в апреле,

В реке сияли стаи звёзд.

Когда поклонник Вакха пере –

бирался через Чёртов мост!

На оптимиста хулиганы

В ту ночь напали неспроста

И прямо к морю-океану

Швырнули с Чёртова моста.

А наутро он опохмелялся,

Подымая заздравный бокал,

И людской доброте умилялся,

Хулиганов коварных ругал.

Великолепна ночь июля,

Вокруг огни и тишина,

На небе города, ликуя,

Смеялась пьяная луна.

Поклонник Вакха до рассвета

Природой любоваться мог,

Но королевская карета

Его, беднягу, сбила с ног.

А наутро он опохмелялся,

Подымая заздравный бокал,

И людской доброте умилялся,

А владельца кареты ругал.

Роняет листья лес багряный,

Сверкают звёзды в вышине.

В такую ночь такой же пьяный

Вернулся к собственной жене.

Ну а она сбирает вещи,

Опустошённая до дна,

И говорит ему зловеще:

– Тебе я больше не жена!

А наутро он опохмелялся,

Подымая заздравный бокал,

И людской доброте умилялся,

И супругу свою обнимал!

1952

«Одиннадцатый час…»

Одиннадцатый час.

Как сорняки во ржи,

От дома отлучась,

Мелькают алкаши.

Стоят они у врат,

Хотят внести свой пай,

Чтоб опуститься в ад

И погрузиться в рай.

Былина о богатыре Нарочитове

А и было то дело в Москве, во столице:

Захотел разгуляться и повеселиться

Добрый молодец Нарочитов Серёжа,

По прозванью Сергей и по отчеству тоже.

Резву ножку в железну подножку вдевая,

Оседлал Нарочитов до́бра трамвая.

Заплатил он кондукторше тридцать копеек,

Устремился, как лев, на неведомый берег.

А навстречу ему из-за тёмного леса

Выползает, как змей, Выпивухин-повеса.

Говорит Выпивухин: «Ха-ха, Нарочитов!

На меня, Выпивухина, ты не рычи так!

Я за раз выпиваю два литра “Столичной”,

Ну а ты, Нарочитов, – поэт истеричный.

Дарованьем твоим восхищаться не буду,

Но тебя перепью я в любую минуту!»

То не горы высокие рухнули в бездну,

То не море шарахнулось к тучам небесным,

Не дубраву в лесу повалил буйный ветер, –

То тому наглецу Нарочитов ответил.

Он сказал: «Ах, собака, собака-щенок ты!

Перепить Михаила Светлова не мог ты,

С Недогоновым Лёшей ещё не пивал ты,

И у Тихонова никогда не бывал ты.

И Глазков – величайший непризнанный гений –

Про тебя не придумывал стихотворений.

Кто кого перепьёт, мы с тобою поспорим,

Хоть сейчас буду питься с тобой смертным поем!

Но не вздумай же ты состязаться со мною,

Потому что тебя зашибу я соплёю!»

И пошли добры молодцы в чистое поле.

«Вороньковку» избрали они для запоя.

Там, по сотне рублей разменявши ретиво,

Взяли по восемьсот и по кружечке пива.

Так и пили они до полночного часа.

Нарочитов на резвых ногах закачался,

Но, качаясь, поэт не свалился в канаву,

А сказал: «Мы пойдём в эту самую… “Нарву”!»

До земли низко кланяясь зданьям высотным,

Побрели добры молодцы по синусоидам.

В «Нарве» грамм восемьсот взять сумел Выпивухин,

Нарочитов – пятьсот, ибо был он не в духе.

Выпивухин тогда, предвкушая победу,

Незаметно подлил цинандали поэту,

Ибо тайну узнал у буфетчицы Гали,

Что Серёжа чихает с того цинандали.

Зачихав, Нарочитов сказал: «Ах, собака!

Ты меня перепить не сумеешь однако!»

Богатырь понатужился тонкой ноздрёю

И швырнул в Выпивухина звонкой соплёю.

Та сопля, как калёна стрела, зазвенела

И впилась Выпивухину в белое тело.

Выпивухин, как клён молодой, закачался,

Выпил водки, свалился под стол и скончался.

Слава богатырю, что рассветной порою

Перешиб супостата победной соплёю!

1952

Про чертей

В чертей хоть верьте, хоть не верьте,

Но я скажу вам не шутя:

Мне начали являться черти

От многодневного питья.

Они являлись мне ночами

Из тьмы безграмотных веков

И с подоконника кричали:

«Глазков, Глазков, Глазков, Глазков!»

Нечистый этот крик, однако,

Меня нисколько не смущал:

Я пил живительную влагу,

Когда потребность ощущал.

Те черти вовсе обнаглели

И сразу после пьянваря

Расположились на постели,

Мне ничего не говоря.

Они в количестве немалом

Обрушивались на кровать,

Барахтались под одеялом

И, так сказать, мешали спать.

Что черти мелкие поэтам?

Их не должны