— Он посмотрел на Дьяка, но не удивился. Как будто знал, что так и будет.

Я переварил эти слова.

«Главный Мастер знал. Знал, что Дьяк попытается вычеркнуть меня. Но не остановил это заранее. Почему? Проверял меня? Или проверял Дьяка? Или просто не считает нужным вмешиваться в мелкие игры клерков?»

— Может быть.

— Не «может быть». — Гавриил посмотрел мне в глаза. — Точно. Главный Мастер знал. И он позволил Дьяку попытаться. Но когда Иван Васильевич вступился за тебя, Главный Мастер встал на твою сторону. — Гавриил усмехнулся. — Знаешь, что это значит?

— Что?

— Это значит, что Главный мастер играет вдолгую. Он не защищает тебя. Но и не убивает. Он смотрит, что ты будешь делать. Как ты выживешь. И если ты докажешь, что достоин… — Гавриил пожал плечами. — Тогда, может быть, он действительно встанет на твою сторону.

Я молчал, обдумывая его слова.

«Игра вдолгую. Все здесь играют вдолгую. Дьяк. Главный Мастер. Савва Авинов, которого я ещё не видел, но который держит нити. Владимир. Даже Гавриил».

«И я тоже играю вдолгую. Потому что другого выбора нет».

— Спасибо за наблюдение.

Он кивнул.

— Наблюдать — это то, что я умею лучше всего. И ещё одно наблюдение: Иван Васильевич вступился за тебя. Публично. Перед всеми. Это делает его твоим союзником. Неявным, но союзником. — Гавриил похлопал меня по плечу. — Цени это. Таких людей здесь мало.

Он ушёл.

Кузьма подошёл ко мне.

— Пошли. Давай разберём эти свёртки, переоденемся. Ты же понимаешь, что завтра начнётся?

— Понимаю.

Мы пошли обратно в Общую Палату.

Я шёл и думал о том, что произошло.

Они пытались вычеркнуть меня из списка — просто, тихо, без шума. Но не получилось. Иван Васильевич вступился. Главный Мастер его поддержал.

Я остался.

Но красный крест в канцелярской книге никуда не делся. Дьяк не забыл. Савва Авинов не забудет.

«Они попытаются снова. И снова. И снова. Пока не добьются своего. Или пока я не стану слишком ценным, чтобы меня убивать».

Вопрос был только один: сколько попыток я смогу пережить?

И хватит ли мне времени, чтобы стать ценным?

«Хватит. Должно хватить. Потому что у меня нет другого выбора».

Я сжал свёрток крепче, игнорируя боль в ободранных ладонях.

«Игра только начинается».

Глава 7

Большая аудитория встретила нас полумраком и запахом сырости.

Помещение было старым — каменные ступени, деревянные скамьи, покрытые резьбой и непристойными надписями. Высокие узкие окна пропускали мало света, а свечи в железных канделябрах на стенах давали скорее тени, чем освещение.

Я сел на верхнюю скамью, у самой стены — там, откуда виден весь зал. Старая привычка Глеба: на совещаниях всегда садиться так, чтобы видеть всех, но самому быть в тени. Кузьма устроился рядом, прижимая к груди потрепанную тетрадь.

Внизу, за массивной кафедрой из тёмного дуба, стоял Наставник — старик лет семидесяти, с длинной седой бородой, заплетённой в косу. На нём был чёрный кафтан с вышитыми серебром знаками, которые, видимо, что-то значили для посвященных. Для меня они были просто узорами.

— Навигация Речная, — объявил он голосом, удивительно сильным для его возраста. — Основы. Первая лекция.

Аудитория затихла. Кто-то достал грифели, кто-то раскрыл тетради. Я сидел, скрестив руки на груди, и просто наблюдал.

Наставник раскрыл большую книгу на кафедре — переплет истрёпанный, страницы пожелтевшие. Начал читать, нараспев, как молитву.

— Течение есть воля Водяного, и умилостивить его можно лишь серебром да словом заветным…

Я моргнул. Переспросил себя мысленно: «Он сейчас это серьёзно говорит?»

Наставник продолжал:

— Перед входом в Пороги кормчий обязан бросить в воду три серебряных гривны и трижды произнести: «Дедушко Водяной, прими дар, пропусти ладью». Если Водяной гневен, монеты уйдут ко дну, и тогда плыть нельзя. Если монеты всплывут — путь открыт.

Я сжал челюсти, чтобы не сказать вслух что-то неуместное.

«Монеты всплывут? Серебро? Которое тонет в воде по определению? Какой идиот это придумал?»

Но вокруг меня студенты сидели, открыв рты, и слушали. Кто-то кивал. Кто-то что-то записывал. Серьёзно! Они записывали этот бред!

Наставник перевернул страницу. Продолжил:

— Если в пути встретишь водоворот — не греби против него. Водоворот есть гнев Водяного. Остановись, прочти молитву, брось хлеб в воду. Когда хлеб уйдёт ко дну — водоворот утихнет.

Хлеб? В водоворот? Чтобы он утих?

Я закрыл глаза, массируя переносицу. Голова начинала болеть — не от остатков Дара, а от того, что я слышал.

Глеб внутри меня возмущался: «Это не учебное заведение— это секта! Они учат суевериям вместо физики воды. Они не знают, что водоворот создаётся разницей скоростей потока и рельефом дна. Они думают, что это злой дух».

Мирон, младший и менее циничный, пытался найти рациональное зерно: «Может, это метафора? Может, за этими „духами“ скрывается реальное знание, просто облеченное в религиозную форму?»

Но Глеб отвечал жёстко: «Нет. Это просто невежество, передающееся из поколения в поколение. Они не понимают механику, поэтому объясняют её магией».

Наставник продолжал читать. Страница за страницей. Голос его был монотонным, убаюкивающим. Кто-то в первых рядах уже клевал носом.

— Если ветер переменился — это знак. Водяной недоволен. Нужно причалить к берегу, разжечь костёр, сжечь пучок соломы и пепел развеять над водой…

Я оглядел аудиторию. Искал хоть одно лицо, на котором было бы такое же недоумение, как у меня. Хоть одного, кто понимал абсурдность происходящего.

И нашёл.

Кузьма.

Он сидел рядом со мной, но не смотрел на Наставника. Его взгляд был опущен вниз, на колени. Руки его были заняты.

Под столом, скрытно, он держал небольшой чурбачок — размером с кулак, светлое дерево, липа или берёза. В правой руке — малый нож, острый, со стёртой рукоятью. И он вырезал.

Я наклонился чуть ближе, чтобы рассмотреть.

Кузьма вырезал шестерню.

Маленькую, аккуратную, с зубцами, расположенными под точным углом. Каждый зубец был одинаковым — ширина, высота, наклон. Стружка падала тонкими завитками в подставленную шапку, лежащую у него на коленях. Ни одна щепка не упала на пол — всё контролировалось, всё было продумано.

Он не слушал лекцию. Совсем. Для него этот час был временем для работы, а не для учёбы.

Я смотрел на его руки — уверенные, точные, привычные. Это были руки мастера. Не ученика, не дилетанта. Человека, который вырезал сотни таких деталей и знал толк в своем деле.

«Единственный в этом дурдоме, кто занят делом,