— У Маши уже были концерты, она создала целую программу, где исполняла свои и чужие композиции. У нее даже были запланированы выезды в Европу, понимаешь, она не собиралась умирать!

— Никто не собирается умирать, — пожимаю плечами, — особенно, если ты молод.

— В этом и вся горечь, — он складывает руки замком.

— Вы же знаете, что у меня еще нет диплома института, — пытаюсь быть с ним честной. — Я еще даже не поступила в него!

И не факт, что вообще поступлю. Потому что мать на страже моей профессии.

— Да я даже школу не окончила! — теперь моя очередь длинного монолога. — А вы предлагаете мне оркестр?

Он показывает большим и указательным пальцем нечто маленькое.

— Да, небольшой коллектив, — поправляю сама себя. — Но это только потому, что я похожа на вашу дочь?

Чёрт его знает, как вести себя в подобной ситуации: я еще несовершеннолетняя. Да, предложение сногсшибательное, и любая на моём месте прыгала бы от счастья, но пользоваться слабостью человека, которого постигло горе, не собираюсь.

— Я не хочу быть Машей, понимаете, Валентин Николаевич, я — другой человек и чужую личность на себя примерять не собираюсь, — говорю честно и открыто.

— Нет-нет, Ася, не руби с плеча, обдумай все хорошо. Я не прошу тебя заменить мне дочь, я еще не выжил из ума и понимаю, что она покинула меня. Но ты можешь сохранить память о ней, продолжив ее дело. Это прекрасная возможность для тебя, как пианистки, вырасти и найти себя в этом мире.

Звучит не просто круто, мега-круто. Закусываю губу, понимая, как он прав. Мать уже порывалась поговорить со мной о предстоящем поступлении, но я всё время переносила разговор. Душа не лежала ни к одной профессии, я постоянно сомневалась и не могла определиться. И то, что происходило сейчас, было прекрасной возможностью идти по своему пути.

— Мне нужно поговорить с родителями, — решаюсь, а внутри всё ликует и говорит: да-да, я согласна. Я на всё согласна.

— Это другое дело, — улыбается мужчина. — Не давлю, но знай: для меня это многое значит. Я видел, сколько сил вкладывала в свой проект Маша, и не хочу, чтобы он растворился, словно его и не было.

Валентин Петрович оставляет визитку на столе, прощается и выходит. А я остаюсь, прокручивая нашу беседу. Укладываю пальцы на клавиши, и по классу разливается негромкая музыка. Инструмент поёт уверенно: то затихая, то наполняя собой все пространство. Он говорит о дружбе и предательстве, о молодости и взрослении, о жизни и смерти. Каждый, кто познал музыку, слышит это.

Качаюсь в ритме вальса «Маскарад», нагнетая звук; пальцы бегают по нотам легко и точно.

Анжела Дмитриевна входит неслышно, застывая в дверях. Вижу её боковым зрением, а она наблюдает за мной. Ощущаю себя неимоверно взрослой, будто за эти годы упорного труда стала на голову выше себя самой. Всё дело в желании доказать себя и другим, что я не посредственность. Талант так и останется проклюнувшимся семечком, если его обладатель не предпринимает никаких усилий. Как говорится, под лежачий камень вода не течет. Я свой постоянно передвигаю.

— Если бы ты так сыграла на конкурсе, одно из мест обязательно присудили бы тебе. — Анжела подходит и кладёт руку на моё плечо. — Ася, это было прекрасно! Музыка рождалась из твоей души, а инструмент — лишь проводник.

Наверное, со стороны виднее. А я скажу одно: сейчас я не думала об Ольге, только о себе. Вот и вся разница.

Глава 16

Одиннадцать лет назад

Поворачиваюсь к учительнице, и в груди закипает буря эмоций.

— Вы знаете, что предложил мне тот человек? — спрашиваю, голос дрожит от волнения.

— Нет, и говорить об этом мы не обязаны, если у тебя нет желания, — Анжела Дмитриевна смотрит на меня с сочувствием.

— Не думаю, что это тайна. — Пожимаю плечами, стараясь казаться спокойной, но внутри меня все переворачивается. — Он предложил мне занять место его погибшей дочери. Я похожа на нее внешне, представляете? И у меня есть возможность играть с коллективом талантливых исполнителей вместо нее. Она еще была и пианисткой! Какая-то нереальная ситуация, как в сериалах, не находите?

— Даже не знаю, что сказать. — Анжела Дмитриевна выглядит растерянной.

— Вот и я не знаю. — Сжимаю кулаки, пытаясь подавить какую-то нервнозность. — Но не думаю, что человек в возрасте решил бы пошутить над какой-то незнакомой ему девушкой. А еще эта грусть в глазах…

Замолкаю, вспоминая его выражение.

— Знаете, Анжела Дмитриевна, я еще никогда не видела такой печали. Наверное, они и правда были очень близки. Его грусть тихая, но он не смирился, он ищет ее, словно она ждет его где-то в другом месте. И сейчас он пытается найти ее во мне!

Голос срывается на полушепоте. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и быстро отворачиваюсь, чтобы Анжела Дмитриевна не заметила.

Учительница понимающе кивает.

— Каждый в жизни сталкивается с потерей и переживает ее по-своему. Но горше всего родителям, которые вынуждены выдержать утрату. Ничем не передать отцовской или материнской скорби.

Анжела Дмитриевна вспоминает мать однокашника, приходящую на могилу сына ежедневно и вымаливающую у него прощение. Саша был тихим и добрым парнем, после школы пошел в военное, но вышло все печально. Подробностей никто так и не узнал, но нашли Сашу повешенного далеко от родного дома, в том самом училище. Накануне он просил мать забрать его, говорил, что его обижают, и он очень хочет домой. Только родители подумали, что это просто мимолетные трудности, которые со временем пройдут.

Не прошли, как выяснилось день спустя.

Слушаю и невольно содрогаюсь. Похоже, у Анжелы Дмитриевны тоже есть свой грустный опыт.

В голове всплывает лицо мужчины, его печальные глаза, и я понимаю, что оказалась втянутой в чужую боль, в попытку забыть о потере. Но смогу ли я стать кем-то другим? Не чувствую себя способной заменить дочь этому человеку. Как бы я ни старалась, я не смогу быть ею.

Анжела тем временем продолжает.

— По своей ли воле, или еще что страшное таила его смерть, люди точно сказать не могли, знали одно: над ним совершили действия сексуального характера. Это показало вскрытие. Простой и хороший Саша стал игрушкой среди будущих военных, силы государства, надежды Родины. Горько со всех сторон.

— А мать? — задаю вопрос.

— Мать себя не простила, — тут же отвечает. — Она рыдала в голос, не сдерживая эмоций, молила о прощении дорогого сына, которого было уже не вернуть. Она ненавидела себя, что не послушала,