лифта и проходя мимо него в сторону спальни. Голос звучал ровно, удивительно спокойно. Пусто. — Я знаю только, что ты был у неё. И солгал. Опять. — Я остановилась у двери, не оборачиваясь. — А теперь я хочу побыть одна. С Лией.

Я вошла в прохладную полутьму спальни, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В кармане платья тихо жужжал второй телефон — мой старый, с симкой, о которой не знал Гордей. Сообщение от Вити: «Ась, ты в порядке? Только что видел в новостях — у Савеловых сегодня не было никакого совета директоров. Что-то случилось?»

Я выключила телефон. Полная тишина. Только тиканье старинных часов на камине и тихие, ритмичные толчки Лии под сердцем. Я опустилась на ковер, прижавшись лбом к прохладному стеклу панорамного окна. Золотое июньское солнце заливало мир, но до меня доносился только холод. Марина была права. Самые страшные тени — те, что прячутся за ослепительным светом. И теперь вопрос был не в том, лжет ли Гордей. Вопрос был в том, сколько слоев этой лжи мне еще предстоит содрать с нашей жизни. И хватит ли у меня сил, пока Лия не родилась в этот мир обмана.

Глава 18

Ася

Тишина спальни давила, разрываемая лишь тиканьем напольных часов и собственным гулким стуком сердца. Я сидела на краю кровати, пальцы вцепились в прохладный шелк покрывала, пытаясь унять дрожь. Гордей за дверью не уходил. Чувствовалось его присутствие — тяжелое, беспокойное, как гроза перед ударом. Фото с его изображением у подъезда Адели жгло карман, а слова Вити о пустом совете директоров звенели в ушах навязчивым диссонансом. Ложь. Сплетенная паутина, в которой я задыхаюсь.

Скрипнула ручка. Дверь приоткрылась. Гордей стоял на пороге, его фигура заполнила проем. Бледность не сошла, но ярость в глазах сменилась натянутой сдержанностью, за которой читалась глубокая тревога. Он не вошел, словно боялся быть отвергнутым.

— Ася… — голос его был хриплым, лишенным привычной власти. — Поезжай к маме. Сейчас. Ненадолго.

Я подняла глаза, удивленная. Это было неожиданно. Не очередной приказ остаться под замком, не попытка оправдаться, а… предложение бегства?

— К маме? — переспросила я глухо. Образ старой квартиры, запах пирогов и маминых духов, таких простых и родных после удушающей роскоши нашего дома, вдруг показался оазисом. — Зачем?

Он сделал шаг внутрь, осторожно, как по минному полю.

— Ты напугана. И… я напугал тебя. — Он с трудом выдавил слова, глядя куда-то поверх моей головы. — Там тебе будет спокойнее. Мама одна, Витя в лагере. Побудь с ней. Отдохни. Пока я… пока я разберусь с этим. — Он махнул рукой в сторону, будто отмахиваясь от всего: от фото, от Адель, от собственной лжи.

«Разберется». Что это значило? Устранит улики? Запугает Марину, которая о чем-то догадывается? Или снова пойдет к Адель? Но мысль увидеть маму, обнять ее, спрятаться хоть ненадолго от этого кошмара в стенах, где пахло детством и безопасностью, была слишком сильна. Но мы попадем в другое место, где нет нашей истории, а есть только новые бетонные стены, покрытые лучшей краской. Вместо старых часов на стене висят новые картины с лесным пейзажем. А ведь там мама среди всего этого нового и ждет меня. Лия толкнулась, будто поддерживая: Да, мама, поехали.

— Хорошо, — прошептала я. Согласие не означало прощения. Это было перемирие ради передышки. Ради нее. Ради Лии.

Гордей резко кивнул, видимо ожидая сопротивления. Его плечи чуть распрямились, но напряжение не ушло.

— Я отвезу тебя сам. Сейчас.

Дорога в город пролетела в тягостном молчании. Гордей сидел за рулем своего мощного внедорожника (лимузин остался дома было бы слишком заметно), пальцы белыми костяшками сжимали руль. Он не включал музыку, не пытался заговорить. Лишь изредка бросал быстрые, проверяющие взгляды в зеркало заднего вида и на меня. Я смотрела в окно, на мелькающие сосны, дачные поселки, потом — серые городские окраины. Каждый километр отдалял от стеклянной тюрьмы особняка и приближал к чему-то настоящему. Я машинально гладила живот, чувствуя, как Лия успокаивается, словно тоже ощущает перемену.

Мамин дом — это не старая старая пятиэтажка в тихом дворе — новый «небоскреб» встретил звоном домофона, не было уже скрипа калитки и запаха сирени из палисадника. Только новая детская площадка, откуда доносились звонкие крики и смех, что придавало этому бетонному зданию живость. Ольга Ивановна стояла у прихожей, дверь была открыта настежь, она была одета в выцветший домашний халат и фартук, лицо озабоченное. Видимо, Гордей предупредил ее, когда мы были еще дома.

— Родная моя! — Она бежала по ступенькам, не обращая внимания на Гордея, и обняла меня крепко, по-матерински, пахнув тестом и валерианой. Ее руки, шершавые от работы, дрожали. — Что случилось? Гордей сказал… что тебе отдохнуть надо. Бедненькая моя, как ты бледная!

Я прижалась к ее плечу, закрыв глаза. Слез не было — только глухая усталость и облегчение. Гордей стоял в стороне, у машины, неловкий и чужой на этом фоне простой жизни. Его дорогой костюм, идеальная стрижка, напряженная осанка — все кричало о его инаковости здесь.

— Ольга Ивановна, — он сделал шаг вперед, голос неестественно ровный. — Я… я заеду позже. Если можно.

Мама кивнула, но ее взгляд, скользнувший по нему, был острым и подозрительным.

— Хорошо, Гордей. Заезжай. А мы с Асенькой… мы тут. — Она обняла меня за плечи, поворачивая к квартире. Ее жест был ясен: «Я ее защищу»

Я позволила увести себя, не оглядываясь. Шагнула через порог — и погрузилась в стерильный полумрак новенькой прихожей. Воздух пах свежей краской, силиконом герметика и холодным камнем пола. Ни запаха старого дерева, ни воска, ни маминых духов «Красная Москва», въевшихся за десятилетия в стены старой хрущевки. Только одинокий аромат яблочного пирога, плывший из кухни, как тонущий маяк в этом бездушном пространстве. Коридор был широким, пустым. Модная встроенная система хранения заменяла ломящуюся вешалку. На стене, вместо сколов и выцветших обоев с розами — гладкие однотонные панели, на которых висели те же старые фотографии в новых, безликих рамках: я и Витя в школе, папа с удочкой… Они казались чужими здесь, как экспонаты в музее современного искусства. Простота старой бедности, такая живая, такая настоящая, была заменена на эту… удобную пустоту. После стерильной роскоши особняка Гордея — еще одна клетка, пусть и попроще.

— Садись, садись, родная! — Голос мамы прозвучал гулко в большом, чересчур аккуратном кухонном пространстве. Она суетилась у встроенной техники, которая жужжала тихо и бездушно, ставя стеклянный чайник на индукционную плиту. Доставала не баночку с домашним