не уговаривал идти со мной, что собственно его старику и объяснил. Сошлись в итоге на том, что верну его сына домой в целостности и сохранности. А я ведь руку отцу пожал… В глаза ему смотрел.

Бреннер сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я молча слушал. Постепенно причина странного поведения Бреннера раскрывалась. Всё-таки, передо мной достойный командир. Для него солдат — это не просто расходный материал или цифра в ведомости.

Я уже не в первый раз отмечал про себя: Густав Бреннер — вспыльчивый, грубый, иногда невыносимый. Но в одном ему не откажешь. Он — человек слова. И то, что он не смог сдержать обещание, данное отцу погибшего, грызло его сильнее всего.

Только зачем мне эта сабля? До сих пор не понимаю.

— Я тогда сорвался, — глухо признался военный. — Чего уж скрывать. Вспылил. Думал, тварь какая в лесу завелась, что солдата моего убила. Собрал человек шесть своих, и пошёл прочёсывать чащу. Найти эту дрянь и порубить в капусту. За Юзефа.

— И нашли? — спросил я.

— Нашли, — Бреннер мрачно усмехнулся.

Он отстегнул от пояса флягу, сделал большой глоток, судя по запаху, не воды, и продолжил:

— На второй день, как раз вчера, наткнулись мы в чаще на стаю. Я таких тварей раньше никогда не видел. С виду — вроде волк, но тощий, спина горбом, шкура голая, серая, тело в каких-то наростах костяных. Башка вытянутая, пасть до ушей, и зубы в три ряда. И тихие, гады. Волк перед атакой рычит, воет, а эти молча нападают. Из кустов на нас вылетели гады.

— Сколько их было? — поинтересовался я. — Мне ещё не доводилось с чем-то подобным сталкиваться.

— Голов семь, может восемь. — Бреннер помрачнел. — Мои ребята — не сопляки. Каждый не один бой прошёл. Должны были этих тварей раскидать. А еле отбились. Еле-еле, понимаешь? Эти твари кидаются без страха, на копьё лезут, лишь бы зубами достать. Сержанта Янека мне порвали так, что я думал, не довезу до городского лекаря. Бедро вскрыли до кости, плечо — в лохмотья. Лекарь говорит, выживет, но воином ему больше не быть.

Густав выдержал небольшую паузу и вскоре продолжил:

— Вот я и говорю — опасен фронтир. Куда опаснее, чем я думал. За три дня одного похоронил, второго калекой сделал.

Я слушал, и в голове постепенно складывалась картина. Точнее, не складывалась. Что-то тут не сходилось.

— Бреннер, — медленно произнёс я. — А ты не думаешь, что это две разные твари?

Военный нахмурился.

— В смысле?

— Слушай внимательно, — готовясь загибать пальцы, сказал я. — Первого, Юзефа, нашли без следов насильственной смерти. Он даже оружие не успел достать. А ведь он мог в теории хотя бы попытаться оказать сопротивление. Вывод? Смерть наступила в считанные секунды, вполне возможно, что это существо использует какой-нибудь усыпляющий яд. Твой боец даже не понял, что произошло.

Бреннер замер, переваривая мои слова.

— Хищник, который рвёт зубами и когтями, не станет аккуратно высасывать кровь, — продолжил я. — И наоборот. Если бы Юзефа загрызла стая этих волкоподобных тварей, то от него бы остались одни кости, а не сухой труп без единой раны. Это два разных существа. Те горбатые — это, скорее всего, лесные падальщики. Опасные, да. Но не думаю, что они связаны с его смертью.

Военный долго молчал, глядя в землю. Я почти видел, как в его голове крутятся тяжёлые мысли.

— А ведь верно, — наконец выдавил он. — Чёрт. Я-то сгоряча всё в одну кучу свалил. Думал, одна тварь у меня людей жрёт. А оно вон как… — Он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Значит, в лесу две напасти. Стая этих горбатых — раз. И что-то ещё, что Юзефа высушило — два. И второе мне нравится куда меньше первого.

Мне оно тоже не нравилось. Я невольно вспомнил слова Беатрис о первородной твари, что бродит по чаще. Той самой, из-за которой она ушла со своих охотничьих угодий. Той, которой даже смилодон боялся. Высушенный досуха солдат, без следов борьбы… Не она ли?

Но говорить об этом Бреннеру я пока не стал. Незачем сеять панику.

— Ладно, — военный встряхнулся, отгоняя мрачные мысли, и в нём снова проснулся командир. — Я к тебе, Войцех, не только поплакаться приехал. Дело есть.

— Слушаю.

— Хочу твоих людей научить себя защищать, — прямо сказал он. — И тебя самого, если захочешь. Видишь, как оборачивается? Сегодня тварь на моих солдат напала, а завтра к тебе на участок приползет. А у тебя кто? Только девка из лука стрелять умеет, а вот помощник твой лишь перо в руках держать горазд, а копьё — вряд ли. Остальные — мужики работящие, но необученные. Полезет на них стая этих горбатых — перебьют, как кур.

Я задумался. Смысл в его словах был, и немалый. После смилодона я и сам понимал, что моё хозяйство держится на честном слове. Если явится какая-то напасть, то жертв будет тяжело избежать.

— Согласен, — кивнул я. — Но с условием.

— Каким?

— От работы людей отрывать не будем, — твёрдо сказал я. — У меня тут стройка, огород, лес рубят. Если я всех скопом на муштру поставлю, хозяйство встанет. Давай так: снимаем по одному человеку в день, не больше. По очереди. Чтоб дело не страдало.

— Разумно. По одному так по одному. Главное — регулярно. Воинская наука капля по капле в голову входит, не разом.

— И ещё, — добавил я. — Учить будем чему попроще. Саблей фехтовать — это целая наука, не один месяц на это надо потратить. Да и вряд ли мои люди захотят на это свои деньги тратить. А вот копьё — дёшево и сердито. Древко да наконечник любой кузнец в Преславице склепает. Да и против стаи копьё лучше — держит тварь на расстоянии.

— Дело говоришь, — одобрительно кивнул Бреннер. — Копьё — оружие простолюдина, зато надёжное.

Он вдруг кивнул на саблю, которую я всё ещё держал в руках.

— Считай, что это мой подарок.

— Зачем мне сабля? — я непонимающе посмотрел на клинок.

— Затем, что хозяин должен уметь больше, чем его люди, — серьёзно ответил Бреннер. — Тебя учить буду отдельно. Фехтованию. Обидно мне будет, если ты так и останешься с одной лопатой. Бери,