которые приходится принимать в поле. Это всегда хорошо смотрится в пресс-релизах.

Пьер усмехнулся.

— В итоге получится, что мы тут все вместе мужественно боролись с обстоятельствами, а двадцать два человека просто не вписались в их траекторию, — произнёс он. — Красиво.

— Для журналистов и инвесторов — да, — кивнул Ричард. — Для тех, кто был на том судне, это уже не важно.

Повисла тишина, плотная и осязаемая, как туман. Хортон опёрся плечом о холодную стену, чувствуя, как её шершавая поверхность впивается в кожу. Он затушил сигарету о металлический край пепельницы с резким, почти агрессивным щелчком, затем достал из пачки следующую, словно это был ритуал, повторяющийся уже сотни раз. Его пальцы нервно дрожали, не находя себе покоя, пока он подносил сигарету к губам. Это движение было почти механическим, будто он пытался заглушить свои мысли и чувства, спрятавшись за дымом.

— Ты понимаешь, — сказал он наконец, обращаясь к Пьеру, — что я сейчас такой же ресурс, как и ты? Только другой формы.

— Ты — голос клиента, — ответил Шрам. — У тебя вес. У меня — калибр.

— У меня вес ровно до того момента, пока мои показания совпадают с интересами тех, кто платит, — сказал Хортон. — Если я начну говорить то, что им не нравится, мой контракт закончится быстрее, чем твой.

Он коротко хмыкнул.

— И, в отличие от тебя, я даже право на ошибку не могу списать на стресс боя.

— Ты уже дал своё «официальное мнение»? — спросил Пьер.

— Да, — сказал тот. — Дважды. Один раз — в короткой форме, по закрытой линии. Второй — в виде письменного отчёта. И ещё минимум один раз придётся, когда соберут общую комиссию.

Он посмотрел прямо на него.

— Я написал так, как видел. Не как хочет PR. И не как, возможно, было бы выгодно лично мне.

Он затянулся, выдохнул.

— Я видел оператора с РПГ. Я видел, как он держал оружие. Я слышал предупреждение. Я видел, как вы ждали. Я слышал команду Маркуса. Я видел вспышку выстрела. Всё это будет в моём отчёте. Если кто-то наверху попробует переписать этот кусок, им придётся объяснять, почему.

— Ты веришь, что они не перепишут? — спросил Пьер.

— Я верю, что у них есть другие, более удобные места, где можно соврать, — ответил Хортон. — Там, где нет видео, тепловизоров и показаний трёх разных источников.

Он криво усмехнулся.

— Ты слишком «засветился». Слишком много фактов в твою пользу. Делать из тебя злодея — неудобно. Проще оставить тебя таким, какой ты есть: инструментом, который сработал грубо, но по назначению.

— Приятно быть полезным, — сказал Пьер. — Почти как лопата.

— Ты не лопата, — вмешался Ричард. — Ты скорее топор. Слишком хорошо видно, что им рубили.

— Отличное сравнение, — фыркнул Хортон. — Особенно если учесть, что с топорами у нас любят делать шоу: вот, мол, инструмент, которым мы когда-то по глупости махнули, а теперь повесим его на стену в назидание.

— И подпишем: «совершенствуем стандарты безопасности», — добавил Пьер.

Ричард чуть сжал планшет под мышкой.

— Я не буду лгать в отчётах, — сказал он тихо. — Это всё, что могу обещать. Я напишу то, что было: угрозу, реакцию, время. Это может не спасти нас от последствий, но хотя бы не сделает всё хуже.

— Ты не обязан сейчас оправдываться, — заметил Пьер. — Ты делал свою работу. Я — свою. Просто наши работы в разных концах одной пищевой цепочки.

— В том-то и дело, — сказал Ричард. — Если цепочку порвут посередине, никто не останется сытым.

Он на секунду запнулся, выбирая слова.

— Есть ещё один момент. Его не любят озвучивать, но он есть. Если компанию заставят слишком сильно «кровоточить» из-за этого случая, вы не единственные, кто лишится работы. Здесь половина базы сидит на тех же контрактах.

— То есть мы ещё и залог чьих-то зарплат, — подвёл итог Пьер. — Прекрасно. Ещё одна галочка в графе «вина».

— Это не вина, это баланс, — поправил Ричард. — Грязный, циничный, но реальный. Если нас вынудят показать жертвоприношение, мы попробуем ограничиться минимумом. Но если кто-то из вас начнёт сейчас говорить лишнее, играть в откровения, этот минимум вырастет лавинообразно.

— На этом месте ты должен сказать, что всё это в наших же интересах, — заметил Шрам.

— Это в наших общих интересах, — сказал Ричард. — Твои и мои здесь не так сильно различаются, как тебе кажется.

Хортон кивнул.

— Если вас сольют, я, скорее всего, тоже вылечу, — сказал он. — Клиентам не нравятся наблюдатели, которые подписывались под «проблемными» операциями. Им нужны те, кто был рядом, когда всё прошло гладко. Красивая картинка. Пара фото, где все улыбаются.

— Жаль, мы сегодня не успели улыбнуться на фоне горящего топлива, — сказал Пьер. — Такой кадр точно бы зашёл.

На мгновение в узкой, полутёмной курилке повисла странная смесь звуков — смех, который нельзя было назвать ни весёлым, ни совсем мёртвым. Это был смех людей, осознающих всю серьёзность ситуации, но уже неспособных вернуться к прежним ролям. В этом смехе слышалась горечь и усталость, словно они пытались найти хоть каплю облегчения в абсурдности происходящего. Но было ясно, что никто из них не верит в искренность своих улыбок.

Пьер затушил сигарету, медленно выдохнул дым в открытое окно. За стеклом раскинулся ночной порт, освещённый тусклым светом фонарей и далёкими огнями кораблей. Внизу, у причала, начиналась новая суета: одна за другой подъезжали машины, из них выгружали и загружали какие-то большие ёмкости. Люди в униформе сновали туда-сюда, их силуэты казались призрачными в полумраке. Жизнь порта шла своим чередом, несмотря на поздний час.

Корабли, словно живые существа, приходили и уходили, оставляя за собой лишь едва заметные следы на воде. Где-то на причале слышались приглушённые голоса грузчиков, переговаривающихся о контейнерах. Где-то вдалеке, в одном из доков, кто-то громко ругался из-за документов, пытаясь решить очередную бюрократическую проблему.

Пламя на горизонте уже почти полностью растаяло, оставив после себя лишь тёмное пятно в небе. Пьер смотрел на это пятно, чувствуя, как оно постепенно исчезает, растворяется в ночной темноте. Скоро и оно окончательно исчезнет, оставив лишь воспоминания о прошедшем дне.

— Вопрос один, — сказал он. — А если всё-таки кто-то наверху решит, что красивый жест с топором необходим? Что тогда?

Ричард помолчал. Хортон тоже.

— Тогда, — сказал, наконец, наблюдатель, — мы будем надеяться, что уже сделали достаточно, чтобы этот жест оказался символическим. Перестановка, выговор, перевод, максимум — расторжение договора. Не показательный процесс.

— А если этого окажется мало? — не отставал Пьер.

— Тогда, — тихо сказал Ричард, — ты, возможно, впервые в жизни по-настоящему пожалеешь, что не остался в легионе.

— В легионе такие вещи решались проще, — согласился