актера или режиссера, будут метаязыком по отношению к языку действующих лиц. Если слова действующих лиц и их содержание, то есть действие, передаваемое этими словами, назвать текстом драмы, то метаязык в традиционной драме не входит в текст. В драматических вещах Введенского авторские ремарки или метаязык входят в текст как неотделимая часть его: текст разделяется на собственно текст – слова действующих лиц (Т) и авторские ремарки – метатекст (М). В традиционной драме авторские ремарки поясняют текст и всегда совместны с ним. У Введенского метатекст (М) может быть даже несовместен с текстом (Т), как, например, в шестом Разговоре, и в то же время неотделим от Т: если М отбросить, меняется весь замысел пьесы. Любые два из десяти Разговоров отличаются также и характером отношения между Т и М. Эти отношения можно сравнить по признаку совместности, частичной совместности или несовместности Т и М, причем при совместности Т и М они объединяются, но не отождествляются, при частичной совместности и частичной несовместности они частично отождествляются, при полной несовместности они полностью отождествляются. Отождествление несовместного Т и М может быть двух родов: 1) текст сообщения один и тот же и как один и тот же – не один и тот же, то есть текст одновременно и метатекст; 2) Т и М – два разных несовместных сообщения, но предмет сообщения Т отождествляется с предметом сообщения М.

Можно построить спектр отношений Т и М. В средней зоне поместим Разговоры, в которых Т и М совместны, например четвертый и восьмой Разговор. Слева и справа от средней зоны поместим Разговоры, в которых Т и М частично совместны. Тогда крайние места в спектре займут «Последний разговор» и шестой Разговор: Т и М вполне несовместны и полностью отождествляются.

1. В «Последнем разговоре» нет авторских ремарок. Так как во всех девяти предшествующих Разговорах есть авторские ремарки, то отсутствие их в «Последнем разговоре» воспринимается как минус прием. Но и независимо от предшествующих Разговоров при чтении «Последнего разговора» создается двойное впечатление: пояснение последующим собеседником слов предшествующего, повторение слов, незаконченные фразы, продолжение фразы, начатой предшествующим собеседником, – всё это воспринимается именно как разговор трех разных лиц, объединенных общей темой и понимающих друг друга с полуслова. И в то же время в «Последнем разговоре» нет ни одного местоимения или глагола второго лица или первого во множественном числе. Сравним первую и вторую строку: ПЕРВЫЙ сообщает о себе, что он далеко пошел, ВТОРОЙ поясняет, что он пошел по дороге (в первом столбце). Оба говорят о себе: «Я». Кто же пошел по дороге – ПЕРВЫЙ? ВТОРОЙ? или они оба? В третьем столбце ТРЕТИЙ говорит, что он задумался, ПЕРВЫЙ начинает, ВТОРОЙ заканчивает сообщение о том, о чем задумался: «о чувстве жизни во мне обитающем». И снова спросим: в ком? в ТРЕТЬЕМ, ПЕРВОМ, ВТОРОМ? или во всех трех? Создается двойное впечатление: говорят три разных лица – те же, что и в предшествующих Разговорах, но каждый говорит о себе: «Я», даже говоря о том, о чем предшествующий задумался и что другой почувствовал. Все трое и думают и чувствуют одно и то же, но ни один ни разу не сказал: ты или мы и, говоря о другом, не сказал: он. Тогда и создается двойное впечатление: говорят три разных лица и одновременно говорит один с самим собою, один в трех лицах. Один в трех лицах – сам автор. В первой строке он, ПЕРВЫЙ, – сообщает о себе, что он из дому вышел и далеко пошел. В строках шестой и девятой он же, то есть автор, – ТРЕТИЙ и тоже сообщает о себе, что он задумался и что ничего не мог понять. ВТОРОЙ ни разу не начинает предложение, он всегда заканчивает предложение или период – строка вторая, пятая и восьмая. Если различать обозначающего, назовем его обозначателем предмета, который он обозначает, то есть обозначаемого, и то, что о предмете сказано, то есть обозначающее, то ВТОРОЙ ни разу не выступает в роли обозначающего, он или сообщает то, ч т о обозначается, то есть обозначаемое, – строка вторая, или сообщает то, что сказано об обозначаемом, то есть обозначающее, – строка восьмая. Но ПЕРВЫЙ выполняет не только функцию обозначателя: в строке седьмой он сообщает в наиболее общей форме обозначаемое: задумался о том, то здесь абстрактная форма предмета, мысли, то есть обозначаемого. В строках шестой и девятой ТРЕТИЙ выполняет функцию обозначателя. В строках третьей – четвертой – пятой то, что было обозначено ВТОРЫМ как дорога (в первом столбце), определяется далее ТРЕТЬИМ, ПЕРВЫМ и ВТОРЫМ – все трое здесь сообщают обозначающее.

В следующей схеме числа слева указывают номер строки в «Последнем разговоре», римские цифры обозначают ПЕРВОГО, ВТОРОГО, ТРЕТЬЕГО:

Схема поясняет сказанное о различии трех функций языка и сознания: обозначателя, обозначаемого и обозначающего. ПЕРВЫЙ выполняет в строке первой – функцию обозначателя, в строке четвертой – обозначающего, в строке седьмой – обозначаемого; ВТОРОЙ в строке второй выполняет функцию обозначаемого, в остальных случаях – обозначающего; точнее всего определена функция ТРЕТЬЕГО. Таким образом, три функции языка или сознания уже намечены в «Последнем разговоре», но еще не вполне дифференцировались, не вполне отделились одна от другой. «Мы имеем дело с интуитивным опытом семиотизации, с опытом, в котором эти три момента – обозначатель, обозначаемое, обозначающее – наличествуют, но не улавливаются, как отделенные во времени и пространстве. Можно предположить, что существует непрерывная связь между обозначаемым и обозначающим, когда невозможно отделить одно от другого».

Если в «Последнем разговоре» ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ и ТРЕТИЙ – три разных лица и одновременно одно лицо автора в трех лицах, трех функциях сознания, то понятно почему в «Последнем разговоре» нет авторских ремарок. Как разговор автора с самим собою, то есть автокоммуникация, «Последний разговор» есть авторская ремарка ко всем предшествующим Разговорам. Но одновременно это и разговор трех разных лиц. Так как фактически текст «Последнего разговора» один, то один и тот же текст противополагается себе же как метатекст, то есть текст (Т) отождествляется с метатекстом (М) или язык с метаязыком. О возможности подобного отождествления говорят М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский в «Трех беседах о метатеории сознания». «Последний разговор» и вообще творчество Введенского подтверждает, что «какой-то язык может и сегодня порождать какие-то метаязыковые образования». Именно потому, что «Последний разговор» воспринимается и как разговор трех разных действующих лиц, и как разговор автора с самим собою, возникает некоторая устойчивая неустойчивость, некоторое движение мысли или «борьба с сознанием», в которой строится поэтическая модель метасознания. При этом Введенский пользуется тем же понятием или образом, что и авторы «Трех бесед». «То есть,