фотография, которую вот-вот сдует под шкаф.

Он машинально сжал рукоять клинка, будто хватался за ручку троллейбуса в час пик. Горло пересохло так, что казалось, там поселилась пустыня.

— Нет, — выдохнул он, сипло, даже не заметив, как дрогнули руны на его пальцах. — Нет, только не это.

Откуда-то сбоку, с ленцой наблюдая за драмой, возник голос Странника — негромкий, будто привыкший объяснять правила для самых непонятливых.

— Имя, — напомнил он. — Жертвуй именем.

Егор повернулся чуть резче, чем требовала осторожность.

— А если не отдам?

Странник пожал плечами, но как-то очень неопределённо — мол, я тут просто завхоз, не ко мне вопросы

— Тогда она исчезнет. Для всех.

Егор замер, будто его пригвоздили к полу ненужным вопросом.

— Для всех… — переспросил он глухо. — Даже для сына?

Тишина растянулась, наполнив коридор каким-то неприятным зудом, как от шерстяного шарфа в мае.

Странник не ответил. Егор обернулся к жене — к той, что и не жена вовсе, а только её отзвук. Сердце сжалось в узел.

— Катя… — выдохнул он, почти не веря, что голос ещё может его слушаться. — Прости.

Клинок коснулся арки. Вспышка резанула глаза, боль с остервенением ударила в виски, будто кто-то разом вытащил вилку из всей его внутренней электросети. Имя вырвалось наружу — остро, безвозвратно, как ржавый зуб в плохой стоматологии. Крик сорвался — короткий, захлебнувшийся, будто он попытался глотнуть воздух, а проглотил пустоту.

— Катя!

Имя рассыпалось эхом, отражаясь от стен.

Арка потемнела. На зеркале осталась трещина, похожая на улыбку.

Егор стоял, согнувшись, держась за грудь.

— Отлично, — выдохнул он. — Первый уровень ада пройден. Что дальше, экзамен по расставанию с ребёнком?

— Арка №5, — сказал Странник. — Первое слово сына.

— Ну конечно, — Егор усмехнулся. — “Папа”. Как символично.

— Разрежь.

— Ты издеваешься, да?

— Это путь.

— Путь?! Это геноцид воспоминаний, а не путь!

Странник стоял так неподвижно, что казался частью интерьера — может быть, новым типом вешалки или призраком забытых дверных косяков. Ни одного движения, даже дыхание пряталось где-то глубоко, чтобы не мешать происходящему.

Егор, осторожно ступая, словно проверял, не провалится ли пол под ногами, подошёл ближе к арке. Свет оттуда лился приглушённый, нежно-голубой — не как в обычных комнатах, а такой, каким мог бы быть утренний рассвет, если бы его устроили специально для самых маленьких. Внутри зеркала вдруг проявилась знакомая сцена: детская кроватка, покрытая рассыпанными звёздочками и мягкими игрушками, которых, казалось, уже не существует нигде, кроме этой памяти.

В кроватке — сын. Совсем крошечный, как когда-то, с пухлыми ладошками, которые сжимают одеяло так решительно, будто он защищает границу своей маленькой страны. Он смеётся, беззвучно трясёт кулачками, словно весь мир для него только игра, и ничего страшного не бывает вовсе.

Потом сын вдруг смотрит прямо на Егора — взгляд светлый, доверчивый, до щемоты родной. Приоткрывает рот, чуть удивлённо, как будто сам впервые слышит свой голос. И тихо, ясно, ни на кого не оглядываясь, говорит:

— Папа.

Слово било в грудь.

— Не могу, — сказал Егор. — Не могу и всё.

— Жертвуй или всё погибнет.

— Да погибай хоть трижды!

Арка начала гаснуть. Голос ребёнка стал тише.

Егор зашипел, стиснул клинок обеими руками.

— Ладно, чёрт с тобой! — рявкнул он. — Ладно!

Он полоснул по воздуху. Клинок вошёл в свет, будто в ткань. Мир треснул.

— Папа! — крикнул голос, и исчез.

Егор рухнул на колени.

— Чёртова мистика, — прохрипел он. — Я врач, не мясник.

Странник стоял рядом, неподвижный, как памятник абсурду.

— Осталась последняя арка, — сказал он. — Смех отца.

— Прекрасно, — Егор поднялся, шатаясь. — Осталось только убить юмор, и можно закрывать эпоху.

Он подошёл к последнему зеркалу. В отражении — отец. В мастерской, в замасленной фуфайке. Смеётся, держит в руках какую-то железяку.

— Ну что, сынок, — сказал он. — Опять изобретаешь бессмертие?

— Не в этот раз, — выдохнул Егор. — Сейчас я наоборот, отменяю.

Он поднял клинок, его рука дрожала.

— Прости, пап.

— Что ты там бурчишь? — спросил отец, улыбаясь. — Громче говори, я старый.

— Ничего. Просто… спасибо.

Он ударил — не думая, не видя уже ничего, кроме этого слова, простого, короткого, но обжигающего всю душу. Клинок встретился с зеркальной поверхностью и треснул — резким, сухим звуком, как ледяная корка под тяжелым ботинком. Слабый голубой свет на мгновение задергался, поблёк, будто и ему стало больно.

В голове что-то разорвалось — боль накатила не волной, а сразу всем морем, холодным, невыносимым. Перед глазами всё поплыло, и стены коридора поползли, как будто кто-то снова попытался их сложить и засунуть обратно в ту самую пылесосную трубу.

Егор вскрикнул — коротко, с хрипотцой, будто не кричал, а выдыхал из себя остатки воздуха. Колени сами предательски подогнулись, и он рухнул на каменный пол, как сломанная кукла. Рука безвольно опустилась вдоль тела — запястье вспыхнуло острой, тянущей болью, как будто его не просто повредили, а вывернули наизнанку, сломали где-то в самом основании.

— Хватит, — прохрипел он. — Всё. Я сделал, что хотел. Теперь оставь меня.

Странник наклонился, и голос его стал мягче, будто шептал не хор, а один человек.

— USB-лампа — якорь забвения. Она фрагмент Ключа эпох из сибирской пещеры 1927 года.

— Что? — Егор поднял голову. — Какая ещё пещера?

— Ты умер в 2025-м. От инфаркта.

— А… — он усмехнулся. — Прекрасно. Всё-таки инфаркт. Не демон, не портал. Просто сердце. Типично.

— Лампа воскресила копию в 1938-м.

— Копию? — переспросил он. — Копию кого?

— Тебя.

Он молчал, потом тихо сказал:

— А мой сын?

Странник опустил голову.

— Николай живёт с Катей. Ты спас их.

Егор провёл рукой по лицу, размазывая пот и кровь. Потом хрипло рассмеялся.

— Ну конечно. Спас. Классика жанра: герой умер, но всех выручил. Сценарий от Минкульта.

Странник не ответил.

— Слушай, — сказал Егор, поднимаясь. — А если я всё это просто придумал? Ну, галлюцинация от перегрева? Или делирий? Я же психиатр, я имею право на диагноз.

— Ты — эхо.

— Прекрасно, — сказал он. — Эхо с дипломом и неоплаченной ипотекой.

Коридор начал гаснуть. Зеркала лопались одно за другим, арки рушились, медь чернела. Вихрь за