— Тогда ты станешь нами.

— “Нами” — это кем? — с трудом скривился Егор. — Мавзолейщиками по вызову?

— Теми, кто больше не чувствует боли, — прозвучало в ответ. — Теми, кто держит память.

— Прекрасно, — прохрипел он, — я и так сейчас почти ничего не чувствую. Потому что боль уже везде, как канализационный запах в подвале.

В это время наверху снова что-то рвануло, волна дрожи прокатилась по алебастру. Из пролома сверху с шумом свалился кусок цилиндра — треснувший, дымящийся, ещё горячий, словно его только что вынули из раскалённого сердца машины.

— Вот, — слабо усмехнулся Егор, уставившись на этот обломок, как на последнюю сдачу за проезд. — Ваш “Прототип”. Всё, ребята, конец эксперименту.

— Конца нет, — сказал Матвей, и в голосе его не было ни строгости, ни утешения — только знание. — Есть переход.

— Ага, — фыркнул Егор, в попытке съязвить, — только вы забыли в рекламе дописать: “переход с мясорубкой и постэффектами”.

Он попытался рассмеяться, но вместо смеха получился глухой хрип. Горло дернуло спазмом, в глазах полыхнули острые точки, будто кто-то перетянул провод в самой важной сети его тела.

— Катя… — едва слышно выдохнул Егор, всё сжималось внутри. — Сынок…

Матвей наклонился ниже, в голосе его звучала осторожность, почти жалость.

— Их голоса — в тебе. Хочешь, покажу?

— Нет! — сорвался Егор, но слово уже прозвучало в пустоту, и было поздно.

Перед глазами закружились картинки, мгновенные, яркие, как искры под кожей: отец, в мастерской, запах железа и масла, знакомый до боли стук молотка; жена в родильной палате — её крик, белый свет, всплеск счастья и ужаса; сын — крошечные пальцы, теплота, первый взгляд, полный доверия и вселенной. Всё это было здесь, сейчас, так близко, что стало невыносимо далеким — как если бы сердце вдруг оказалось снаружи, на ладони.

— Верни! — заорал Егор, захлебнувшись, будто его душу вдруг разжали. — Не трогай их!

— Это память, — тихо сказал Матвей. — Это то, что ты теряешь, если согласишься.

— Тогда пошёл ты, — выдохнул Егор, дрожащими губами, в голосе столько злости и боли, сколько хватило бы на целую эпоху. — Без вариантов.

— Значит, выбираешь смерть?

— Нет, выбираю жизнь. Хоть одну, но настоящую.

Матвей замер, склонился ещё ниже, и на миг стал похож на самого обычного, живого человека. Потом медленно покачал головой, как будто жалел — не Егора, а весь этот мир, всю его хрупкую, упрямую любовь к жизни, к тому, что можно потерять.

— Упрямство — наследие людей, — сказал Матвей, и в этих словах был и укор, и восхищение, и что-то третье, древнее.

— Ага, — выдавил Егор сквозь зубы. — Именно оно всё и портит. И спасает, если честно.

Алтарь под ним начал пульсировать — не светом, а чем-то живым, горячим, неукротимым. Золотые волны сменились багровыми, воздух сделался плотным, будто в нём растворили всю сталь города. Пахло раскалённым металлом, гарью, кровью, как в операционной сразу после аварии.

— Пора, — произнёс Матвей, и голос его растворялся в гуле. — Ключ решает сам.

— Пусть решает, — прохрипел Егор, стискивая край алтаря так, что пальцы побелели. — Только не забудь — я врач. Я ещё рецепт выпишу, если что…

Тело выгнулось дугой, вены вспыхнули огнём, как провода под напряжением. Золотая кровь, яростная, живая, ударила в потолок, взметнулась по сводам, превращая камень в живую ткань. Свет, красный дым и тепло смешались в одно, зал стал котлом, где варились судьбы, память, всё человечество.

Наверху, за глухой, тяжёлой толщей камня кто-то звал его по имени, отчаянно, будто за жизнь:

— Егор!

Он хотел крикнуть в ответ, вырваться, дотянуться до этого звука, но вместо этого только выдохнул, вцепившись в алтарь изо всех сил:

— Держитесь…

Матвей уже растворялся в зареве, становясь частью красного света, почти родной тенью:

— Всё возвращается туда, откуда вышло, — произнёс он напоследок, словно записывал на пленку.

— Да ну, — прошептал Егор с ухмылкой, в которой было всё — и страх, и усталость, и его непобедимая ирония. — Только бы не обратно в психушку…

Свет хлынул — не лучом, а волной, смывая всё: звуки, боль, воздух, даже сам страх. Алтарь трясся, как старый двигатель на последних оборотах. Кровь Егора струилась по камню, превращалась в живой узор — будто кто-то выводил новую карту, не Москвы, а чего-то большего.

«Вот теперь точно всё. Или, как всегда… начало смены».

Он успел это подумать, прежде чем мир окончательно растворился, как таблетка в стакане с водой.

Глава 50: Откровения Матвея

Воздух в святилище дрожал, дрожал живо и настойчиво, как в автобусе на сорокоградусной жаре, только вместо запаха бензина и человеческой безнадёги здесь всё было по-другому: пахло ладаном, раскалённым железом, пылью и воздухом, будто только что открыли все окна в давно запертой церкви. Алебастровый потолок вверху трещал, словно не выдерживал собственного веса, из его прожилок сочился багровый свет — не солнечный, а кровавый, такой, будто сама история в этом месте начинала сочиться, истекать чем-то важным и живым.

Егор висел над алтарём, примерно в тридцати сантиметрах от его холодной поверхности. Руки раскинуты — будто не в силах выбрать направление, тело будто наполнили огнём: золотой жар шёл изнутри, растекался по венам, глаза сияли так, что в их глубине роилась руническая пляска. Он ощущал — если сейчас чихнёт, обязательно вылетит молния, снесёт потолок, а заодно пару эпох в придачу.

— Отец… знал? — выдохнул он, и удивился — слова шли не через горло, не губами, а где-то сразу в воздух, будто сам воздух был памятью.

Матвей возник напротив, высокий, чуть прозрачный, в мантии, похожей на драную штору, которую забыли в архиве библиотеки. Светился он мягко, приглушённо, словно тоже устал быть вечным. На лице — усталость учителя, который тысячу лет подряд объясняет одно и то же: и каждое новое поколение всё равно не слушает до конца.

Матвей смотрел на Егора чуть сочувственно, чуть строго — и не столько отвечал, сколько будто признавал в нём что-то своё, вечное, пусть и до конца не понятое.

— Знал, — ответил Матвей. Голос у него был не один — целый хор, и в этом хоре слышались мужчины и женщины, старики