— Да, — притворно укоризненно замотал головой лив, но товарищ его неожиданно оборвал.

— Нет больше Эйно Пирхонена, — сказал он. — Ушел перед Морским Царем на малиновый звон.

— А кто же тогда остался? — удивился Илейко.

— Тык, мык, — не очень внятно промямлил гуанча. — Иванович.

— Ага, — согласился лив. — По мне «тык», как и «мык» — ай, какие почетные имена! Главное, что — Иванович.

Гуанча задумался: выбор нового имени оказался делом непростым. С ним как-то придется жить оставшееся время, откликаться на него. Ивановичей, конечно, как собак нерезаных. На такое имечко и отзываться неинтересно.

— Как ты говоришь? — почесал в голове Эйно Пирхонен. — По-тык, мык-ай — Потык Михайло получается. Михайло Потык — очень грозно и необычно. Вот он, кто я теперь. Прошу любить и жаловать.

Илейко пожал плечами: ладно, пусть будет так. Новое имя — новая жизнь. Хорошо, что не с чистого листа, память осталась.

— Так какие новости, Михайло Потык? — спросил он.

Тот не отозвался, погруженный в какие-то свои думы, связанные, вероятно, с новым именем. Ну, да, вот так сразу привыкнуть к этим двум словам, которые еще вчера вечером ничего вообще не значили?

— А? — он все-таки нашел в себе силы выплыть из своих облачных грез.

— А! — осознал вопрос и даже догадался, к кому он обращен. — Ну, так плохие новости в том, что мы провели в пещере уже два с лишним дня. Так что, скорее всего, банкет по поводу возвращения Садка в Новгород придется пропустить. А очень плохие — мы не сможем отсюда выбраться незамеченными. Даже ночью. Инквизиторов стало, как муравьев. И все они воздвигают церковь на месте древнего креста. Мимо никак не просочиться. Вот такие у нас теперь дела.

Илейко призадумался: век в подземелье не просидишь. Попытаться найти другой выход из пещеры — это плутать в горе без огня, без еды, идти неизвестно куда, стукнуться головой о камень и примкнуть к армии хахо. О добровольной сдаче инквизиторам в плен даже речи быть не может. Выйти и самоубиться в новом бессмысленном побоище? Совсем глупо.

— Слушай, Михайло Потык! — сказал он, старательно проговаривая новое имя.

— Я, Михайло Потык, тебя слушаю, — сейчас же отозвался былой Эйно Пирхонен.

— А что там у нас с запасами железных хлебов и сапог?

— Да с ними все в порядке: хватит не только на двух человек, да и не на единственное перемещение.

Илейко усмехнулся: вот и найден выход в сложившейся ситуации. Не обязательно верный, но стоит попытаться — только таким образом можно проверить.

— Так куда, говоришь, мы с этим камнем можем попасть? — спросил он.

— Проще всего было бы сказать: в полную задницу, — ответил Михайло Потык. — Но на самом деле за Вербой всегда наступает Пасха. Боюсь, что отсюда нам одна дорога — на затерянный в океане остров. Если на него кто-то из гуанчей когда и уходил, то обратно не возвращался — это точно. Что-то сокрыто в той земле. Или — кто-то.

— Ты видишь другой выход?

— Нет, не вижу, — очень серьезно сказал гуанча.

— Только такое дело: я не очень готов пока бросаться на камень для его прогрева, — заметил Илейко таким тоном, будто оправдываясь. — Рука не совсем в порядке. И голова. И прочее тело.

— Так «дальние» камни всегда «прогреты», — ответил Потык. — Словно этими проходами кто-то пользуется. Странно, конечно. Кому это нужно: прогревать «задние проходы»?

— Тогда — вперед, — поднимаясь на ноги, проговорил лив. — Или, взад.

— На Пасху?

— На Пасху.

Бруссуев Александр Михайлович 

Не от Мира Сего 4.

Все пройдет, придет и мой черед.

И взлечу я тенью золотистой.

На коленях перед Жизнью мне придется дать отчет

И, как к матери, припасть к Земле росистой.

А. Барыкин - Все пройдет -

Сначала они тебя не замечают, потом смеются над

тобой, затем борются с тобой. А потом ты

побеждаешь.

- Махатма Ганди -

Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что

сверх этого, то от лукавого.

От Матфея гл 5, стих 37.

Вступление.

Все люди смертны. Если кто-то по какой-то причине - не возрастной - этого не знает, что же, пусть так оно и остается для него маленькой человеческой тайной. Вот подивится человече: жил-жил, бац - и помер! А деньги куда? А положение? А власть? А планы подмять всякие народишки, справляя для себя, любимого, Государство?

Остается память: на могильной плите, в названиях площадей и вагоностроительных депо, в учебниках истории. Какая-то нелепая память, вычурная и извращенная, искажаемая очередным болванчиком. Вот уже и не память вовсе, а пустой набор звуков.

Что же тогда - ничего от человека, был, да весь вышел? Почти, да не совсем. Людская память, особенно усугубленная державными думами уровня "кухарки" - вещь неоднозначная, а, зачастую, и вредная для окружающих. Память избирательна, особенно, если за нее выдается чья-то чужая, корыстная. Поэтому память не может быть достоянием Истории, она сугубо индивидуальна. В этой личностной памяти, пожалуй, и есть прелесть. Только вот никто и никогда не будет спешить делиться ею с окружающими.

На островах в Тихом океане