пульсе этих событий, придумал, что вот эти самые отзвуки воплей из преисподней можно гасить, посылая им навстречу музыку, гармонию и, получается, частицу души, вложенную в нее. Придумать-то придумал, вот теперь хотел испытать. С помощью, конечно, величайшего музыканта всех времен и народов — Садка. Услышал его и увидел туманной порой с берега озера миражей — Ильмень-озера. Для такого дальнего контакта тоже существовала своя технология, о которой Царь умолчал, а лив по природному своему такту не переспросил.

— Сыграй, прошу, — сказал верховный гуанча, подводя музыканта к одному из пещерных ответвлений, ровному и круглому.

Два раза говорить не пришлось, Садко сыграл «Greensleeves»[346], мог бы еще и сплясать River-dance[347], соответствуя моменту, но этого уже не потребовалось.

Царь, куда-то подевавшийся, вновь обернулся поблизости с довольным выражением на лице.

— Работает! — сказал он. — Ты перебил адскую какофонию.

— И что произошло? — не выдержал Садко.

— Все счастливы, море мгновенно успокоилось.

Уточнять — где и как, лив не стал. И без этого на душе некоторое воодушевление — его искусство служит мировой гармонии. Значит, оно радует не только его. Значит, оно нужно.

11. Чужие корабли

Ливонцы, сопровождаемые Эйно Пирхоненом, вошли в царские покои на правах гостей. Во всяком случае, им так казалось. Никакой гвардии поблизости не наблюдалось, никаких стражников с добрыми лицами насильников и детоубийц. Где-то угадывалось присутствие личной охраны, но так как же монаршим особам без нее обойтись-то?

— Итак, вы здесь! — поздоровался Царь.

— И тебе не болеть, — ответил за всех Мишка и, засмущавшись, спрятался за спиной Илейки.

— Да, государь, — склонил голову в поклоне Пермя. — Так уж вышло, что мы здесь. Уж прости, что без приглашения.

— Если мы как-то нарушили правила, принятые у вас, то прости, Царь, — сказал Илейко. — Мы не хотим никому причинить ни вреда, ни неудобств. Мы бы вообще как-нибудь на материк подались.

— Вот и я про что! — сразу же добавил Садко.

Главный гуанча поднял руку, призывая к тишине.

— Пришли вы сюда навьими тропами, которые простой смертный сыскать не может, пусть он хоть всю жизнь будет плутать по туманам, — сказал Царь. — Вот и хочу я вопросить: нет ли у вас для нас известий, знака, либо указаний?

Леший и люди переглянулись между собой: каждый взглядом пытал другого, может, Норны кому что-то шепнули? Но ничего, касательно гуанчей вспомнить не могли, хоть тресни. Да и вообще о существовании этого народа, живущего на Геллеспидах, никто из них не подозревал, даже просвещенный во всех отношениях биарм Пермя.

— Ну, что же, — вздохнул Владыка. — Понятно.

Наступила пауза, которую заполнил собой Эйно Пирхонен: откуда-то с задворок слышался его довольный голос, выдающий кому-то байки — из тех, что озвучивались вчера вечером за «пионэрским» костром.

— И что же нам делать? — спросил за всех Хийси.

— Жить, — ответил Царь. — Я подумаю, как с вами поступить.

— Ну, да, — очень тихо, сквозь зубы проговорил Садко. — Приехал на неделю, а торчу здесь уже целую уйму времени.

Именно в это время Эйно Пирхонен замолчал, видать утомился от столь долгой, несвойственной ему речи. Поэтому слова музыканта расслышали все, даже выглядывающая из-за угла длинная, как бы заостренная южная кошка. Она первой поняла: так с царями нельзя, цари этого не любят — сорвалась с места, подобно выпущенной из лука стреле, и, чуть не сбив с ног лешего, умчалась на улицу.

— Все, парни, — сказал Главный гуанча. — Аудиенция закончена.

Повернулся и ушел, коротко высвистав перед этим что-то повелительное. Сразу же на пороге возник Эйно Пирхонен. Люди поняли: пора уходить. Леший не понял, он отвлекся на проклятую кошку, столь несвоевременно ткнувшуюся ему в ноги. Поэтому он пошел вслед за Царем, а остановить его сразу же никто не поспешил.

Остановил его охранник, возникший, словно из-под земли. Ливонцы, ведомые Эйно Пирхоненом, уже вышли вон.

— Стоять, — сказал охранник. — Ты куда?

— К Царю, — словно оправдываясь, ответил Мишка. — Он же сам пригласил.

Охранник знал о таком факте, но почему-то все ушли, а этот корноухий остался. Странное дело, хотя, быть может, у них свои секретные разговоры? На всякий случай, он подался вперед, не выпуская из поля зрения лешего, и негромко высвистел что-то. Через некоторое время пришел ответ аналогичной «птичьей» формы, по всему видать — утвердительный, потому что охранник кивнул Мишке головой: иди, мол. Хийси, ни мало не заботясь о товарищах, отправился на продолжение знакомства с Царем.

А ливонцы шли за Эйно Пирхоненом, слегка недоумевая: они предполагали, что беседа у них получится продолжительней, нежели состоявшийся обмен несколькими фразами. Едва они подошли к дому Садка, как тот попытался разъяснить всю ситуацию. Он рассказал, что после посещения Пещеры Ветра они с Царем кое о чем договорились.

Властитель гуанчей мечтал овладеть искусством управления морской стихией. Тогда бы он сделался настоящим Морским Царем. Этот титул достался ему в память о том времени, когда все гуанчи были ни много, ни мало, народом моря — меря, как назывались они на родине. Но какие же они меря, если только и делают, что живут на клочке суши, со всех сторон окруженной водой. И принялся Царь искать музыканта, чтоб обладал двумя дарами: уметь играть и уметь обучать игре. Тут Садко и обозначился, сначала — там, а потом уже и здесь.

Лив сказал, что обучить игре на кантеле за одну неделю даже медведя невозможно. Разве что, на домбре какой-нибудь, или на бубне. Но и Царь был не лыком шит. У него имелся свой инструмент, и он вечерней порой мог усладить слух своей царицы наигрышем популярных песен.

Учеником гуанча был примерным. На лету схватывая все садковские выкрутасы, он научился импровизировать и сам. Наконец, наступил шестой день пребывания лива в гостях у Морского Царя, и тот отважился сыграть в Пещере Ветра. В присутствии профессионала, конечно.

Чтобы определить, имеет ли эффект его музицирование, пришлось Владыке показать, как можно выявить — штормит, положим, у острова Исландия, либо не очень. В другом ответвлении пещеры находился сталагмит, выросший на прозрачном кристалле то ли горного хрусталя, то ли какого-нибудь особо чистейшего кварца. Кристалл имел некую форму, больше всего напоминающую яйцо, только неровное, имеющее сколы, грани и даже ветвистые трещинки вглубь, не длиннее полногтя мизинца. А внутри его каким-то образом оказались несколько пузырьков, то ли воздушных, то ли с какой прозрачной жидкостью. Был бы Садко воспитан в руских традициях всего самого церковного и возвышенного, сказал бы, что это «слезы ангелов» — ни много, ни мало. Или, может быть,