к себе дальний родственник. Но это время я помню плохо. Только как работал и жил в сарае со скотиной. Но как-то меня избили и здорово так долбанули каменюкой по голове. И я вроде как умер, но я этого тоже не помню. А вот как очнулся, уже стал совсем другим. Одна добрая женщина меня выходила и как окреп, стал ходить в лес, приносить дичь. Это у меня хорошо получалось. А вскоре мне повезло и меня взял под опеку отец Христофор. Он батюшкой служит в селе Монастырщино, что под Переславлем. Он-то и приметил у меня способности и стал учить счёту и грамоте. А потом даже помог и меня взяли послушником в монастырь, где я продолжал постигать грамоту. Ну а дальше, просто люди хорошие на моём пути помогали. Я перебрался сначала в Переславль, а затем в Новгород. Там женился и пошёл по купеческой линии. Ну и затем…

— Про это мне доложили. Ты лучше скажи, почему решил, что умер тогда?

— Не знаю. Соседи сказали, что пять минут сердце не билось. А потом я вдруг выгнулся дугой и открыл глаза. Но я помню только как летел к свету. К яркому белому свету. Он был очень сильный, но не обжигал, а будто согревал, — я не решился заливать царю про старца с нимбом над головой. Иван Васильевич хоть и богобоязнен, как и все сейчас, но далеко не дурак, поэтому я решился только намекнуть на нечто сверхъестественное. Ну надо же как-то объяснить моё внезапное преображение.

— И что дальше ты помнишь?

— Ну, мне стало так хорошо и благостно, но вдруг меня начало тянуть назад. Назад к боли и страданиям. К холоду и вечному поиску чего бы поесть. Бац и я уже вижу себя лежащим в избе.

Отвлёк меня посторонний звук, это великий князь подошёл к столу и пальцем принялся постукивать по дубовой столешнице. Но это было не нечто нервное. А будто он выстукивал некую, ведомую только ему мелодию.

Я замолчал и принялся осматривать кабинет. Вдоль одной стены в два ряда стояли сундуки, закрытые на огромные замки. Думаю, там хранятся различные документы. Часть из них свалена в кучу на столе. А вот ту записулю, которую недавно изучал царь, я легко признал. Это мои заметки, которые я вручил сегодня Фёдору Курицыну.

— Хорошо. Расскажи, что там у вас делается.

Я не стал переспрашивать, где у нас. Зачем раздражать правителя. Ну и начал излагать состояние дел в Новгороде и республике. Волновался в начале, сбивался, потом пошло легче. Собственно, я излагаю то же, что написано в поданной бумаге. Только своими словами и с большими подробностями.

— Да, да. Мне докладывали, что Казимировы послы зачастили к вам. Вот только не знал, насколько далеко у них зашло. Как думаешь, заключат договор напрямую, изменят клятве?

— Уверен, что да. А вот когда, не знаю точно. Но людишки Марфы посадницы баламутят народ, созывая на вече.

— И что народ, за неё?

— Люди не хотят идти супротив Москвы. Большая часть против присоединения к латинянам и перехода в их веру.

Я сознательно искажал правду. Народу в принципе всё равно, под кем сидеть. Лишь бы не давили налогами. Тем более Марфа вроде выторговала у польского круля право сохранить веру отцов и частичную автономию. Но моя задача предупредить восстание, возглавляемое Марфой Борецкой и не допустить военных действий. Война будет проиграна новгородской стороны. На поле битвы останутся тысячи простых воинов и просто людишек из ополчения. Если я не ошибаюсь, только с новгородской стороны потери убитыми составят не менее 12 000 человек. А из бояр только четверых казнят. Но многие лишатся имущества, расплачиваясь за ошибку в выборе стороны. А сколько деревень, сёл и городков будет разорено — это вообще обычная практика запугивания врага.

Вот я и старался составить определённое мнение у государя.

Тот взял опять в руки мою бумагу, — так ты предлагаешь начать уже сейчас войну?

— Кто я такой, чтобы что-то предлагать государю. Но я бы вообще не начинал эту войну. Ведь война требует денег на войско. Погибнут опытные воины и немало посошной рати. А ведь можно было бы вовсе обойтись без этого.

— Объясни, — царю надоело прохаживаться и он сел в кресло. А сейчас требовательно смотрит на меня.

Вот ни за что не поверю, что царь не увлекается шахматами. Слышал, что с этой игрой он знаком. Иоанн Васильевич никогда не решает с кондачка, всегда обдумывает ситуацию со всех сторон. И старается руководствоваться не эмоциями, а доводами. А это прямо описание хорошего шахматного игрока.

— Государь, Вы любите играть в шахматы?

— К чему ты спросил?

— Если Вы велите их принести, я попытаюсь объяснить.

Хозяин кабинета поднялся и подойдя к столу, достал ящичек, украшенный искусной резьбой на растительную тематику. Ну, у Григория Дурдеева шахматы покрасивше будут. Здесь они тоже из кости вырезаны, но доска поскромнее будет.

Я расставил фигуры чёрного цвета. Король в окружении сильных фигур, чуть в дали пешки.

— Государь, там далеко не все сторонники Марфы и её сыновей. Даже те исконно новгородские боярские рода, которые присоединились к её партии — не едины.

Я старался говорить убедительно. И в самом деле сильные боярские рода держались на старшинстве. Первым в роду, как правило был старший сын. А идущим после него навсегда уготована участь сидеть в тени главы рода. Не всех это устраивает. И это открывает для нас место для манёвра.

— И так, государь. Если выбить всего десяток сильных фигур, Марфа останется одна и ни о каком договоре с Казимиром польским речь не пойдёт вообще, — я пальцем свалил несколько фигур и король остался только с пешками, — а народ пойдёт за тем, кто предложит ему хлеба и зрелищ.

Не знаю, знаком ли царь с историей древнего Рима, но моя фраза ему понравилась. И вообще, мне кажется, что говорил я не зря.

Если честно, я не зря просил принести шахматы. Конечно, я рассчитывал сыграть с правителем пару партеек, проиграть ему и завести более доверительные отношения. Но нет, не получилось. Меня просто проигнорировали и вскоре проводили на свежий воздух, заставив мучаться неопределённостью. Я бы с удовольствием сорвался домой в Новгород, но мне пока не разрешили возвращаться. Осталось только выпросить разрешение съездить в Коломну по личному делу. Получив оное мы