они быть где-то поблизости — но во рту сделалось сухо, горло перехватило, язык всячески способствовал удушью. Черт, это же не язык мешает воздуху попадать в легкие. Это чьи-то когтистые лапы сжимают его горло. Самое время сходить по малому, да и по большому тоже. Прямо под себя. Ничего другого не остается, никто не осудит слабость организма. Когда паника — можно забыть о приличиях. Паника тогда, когда рядом Пан, козломордая тварь с огромной дудкой, ошибочно принимаемой развратным светским сучьим племенем за то, что жжет их ущербную похоть.

Садко, силясь повернуться, скосил глаза в сторону и увидел престарелую женщину, уродливую до такой степени, что невольно трудно было оторвать от нее взгляд. Она стояла поблизости, уперев костистые руки в бока, постоянно слизывая со своего подбородка желто-зеленую слюну раздвоенным, как у змеи языком.

«Рождество!» — проблеял голос прямо на ухо, обдав смрадным дыханием.

«Рождество!» — тонко завизжала старуха.

Садка била крупная дрожь, он не мог противиться уготованной ему участи, тело предательски норовило обмякнуть, обвиснуть, обмереть. Ему захотелось тоже сказать что-нибудь про Рождество, но язык потерял всякую способность шевелиться. В таком случае надо пробовать другой язык — жестов.

Перед глазами поплыли красные круги, мерзкое лицо ведьмы щерилось, обнажая два желтых клыка, в памяти, вдруг, неожиданно всплыли слова песни:

  «We're all gonna die

   When I was a very young boy, mama told me we gonna die

  Mama said son love can't be trusted, it's just another weakness

  We all gonna die

  Baby don't cry praise the most high, tell you no lie

  Now I'm grown, seen a lot of livin», made a few friends

  Gonna get high, hoping I don't take more than I'm given

  Judgment day comin», we all gonna die

  If my wings should fail me Lord meet me with another pair [318]

«Счастливого праздника», — дребезжание слов прямо в левое ухо, от которых из него на скулу потекла кровь.

В тот же миг Садко ударил на голос растопыренными напряженными пальцами правой руки и, еще миг спустя, упал на колени — хватка с горла исчезла. Лив, раздирая себе рот хрипом, втолкнул в легкие первую порцию воздуха. Сразу же кувырок через плечо, одновременно дыша, дыша, наслаждаясь дыханием.

Он вскочил на ноги, про себя считая «раз, два, три»: правый кулак в грудь — левый в живот — снова правый апперкотом вверх в голову. Два шага назад. Вздох. Правой в печень — левой полукрюком в голову — правой на отклонении туловища свингом в ухо. Нырок, шаг в сторону, толчок двумя руками одновременно: надо осмотреться.

Сквозь проясняющуюся багровую завесу музыкант увидел, что мерзкая старуха визжит ругательства у другого борта, подымая перед собой скрюченные руки, а козломордый трясет своей башкой, ошеломленный полученными ударами. Да, хромой[319], это тебе не на дудке играть. Однако для такой махины, как этот Пан, пару плюх по башке недостаточно. Если войти с ним в клинч, он, пожалуй, одним взмахом когтистой лапы и голову сумеет оторвать. Нельзя его подпускать, ведьму тоже надо использовать, как помеху для этого монстра.

Садко сделал шаг на сближение, сразу же провернувшись на упорной ноге в полувольте, тем самым уходя с траектории сокрушительного по своей силе удара чудовища. Еще один стремительный полувольт с выбросом руки в хуке. Сразу же два удара в грудь мерзкой старухи левой, один за другим. Ведьма дергается и оседает под мохнатые ноги козломордого. Попал, не целясь, в злобную тварь. Как ее русы обозвали? Бабой? Бей бабу молотом — будет баба золотом, приговаривал кузнец Илмарийнен.

Монстр одним взмахом руки отбросил ведьму со своего пути и тут же ударил другой. Садко, понимая, что уклониться от удара не удастся, выставил навстречу согнутую в локте правую, одновременно выцеливая левой голову врага. Не получилось, пробил блок злобный Пан. Лив чуть было не улетел вслед за старухой, но успел сгруппироваться, пробежав по инерции несколько шагов. Он еще успел заметить, что ведьма, приложившись о борт, неестественно скривила на бок голову и безвольной куклой осыпалась на палубу.

В следующий миг еще один удар потряс его, счастье в том, что был он уже на излете, иначе — лежать бы Садку рядом с ужасной старухой. Нельзя отдавать инициативу козломордому. Лив качнул корпусом маятник вправо-влево, пропуская мимо чудовищные кулаки-помойные ведра. Ударил правым хуком в висок, левой — апперкотом в подбородок и опять правой, стараясь провести кулак сверху вниз. Должно же быть у этой твари уязвимое место! Пан только коротко взблеял и потряс башкой.

От-то знает, ахиллесову пяту Садка, да и вообще — людей. Силы без отдыха кончаются, остается выносливость, которая тоже не может быть безграничной. Воля есть, а мышцы перестают этой воле подчиняться. Тело может подвести в самый ответственный момент, и почему-то такое поражение воспринимается с облегчением: сделал, что мог, больше не могу ни хрена, быстрее бы все кончилось.

Музыкант, начал кружить вокруг Пана, как вокруг змеи[320], пытаясь угадать момент следующей атаки. Одно радовало: страх исчез полностью. А козломордый на панику рассчитывал, она — его оружие массового поражения.

Лив заметил, что монстр перенес свой вес на заднее копыто и, без промедления, нырнул, одновременно смещаясь вправо и вперед. Враг просел, промазав очередным своим сокрушительным ударом, чем Садко и воспользовался: тройка акцентированных прямых туда, где у людей бывает печень. Впервые козломордый не только проблеял что-то неразборчивое, но и подогнулся в коленах. Сразу же выпрямился и, развернувшись, ударил, сверху вниз, как молотом. Скорее, от ошеломления, потому что музыкант ушел в сторону и провел тройку в голову чудовища, намереваясь попасть в нижнюю челюсть. Отскочил, не добившись желаемого. Попасть-то попал, да не в масть. Пан даже не мяукнул, сразу же бросившись в очередную атаку. Садко еле успел отскочить.

«Ну, разве я не чудо?»[321] — внезапно проблеял монстр и выпрямился во весь свой рост, отчего создавалось впечатление, что он растет.

Лив не ответил, а что есть сил, пнул ногой чудовищу в промежность: не может быть, чтоб этот удар не произвел никакого эффекта. Бить по голове — только кулаки отбивать, там у Пана, вероятно, ничего жизненно важного. Может быть, в другом месте? Надо только это место найти.

Монстр оживился: он как-то странно склонил голову на бок, жалобно хрюкнул,