самообороны, выставив из-за укрытий винтовки. Юрко привстал в тачанке и помахал рукой, из дома раздался окрик и на крылечко вышел староста-шульц.

— Гутен таг, херр Судерман!

— Гутен таг, херр Нишнаковски!

Из чердачного окна исчезло толстое рыло «льюиса», самооборонцы вылезали на свет и сходились в некое подобие строя. Ветерок донес вкусный запах ольховой стружки и мяса — не иначе, где-то рядом коптили припасы на зиму.

Только нас деликатесами не угощали, а встретили настороженно, ожидая предъяву за поведение некоторых колонистов при оккупации.

— Герр Судерман, — устроился я за канцелярским столом, — несколько человек из вашей колонии участвовали в карательной экспедиции в Белогорье, в ходе которой было расстреляно пятеро селян.

— Это Императорская и королевская армия! — староста попытался свалить все на оккупантов. — Мы только показывали дорогу!

— А могли бы и не показывать, — я выложил кулаки на стол и придвинулся вперед, сверля взглядом старосту. — И уж точно не стоило колонисту Штолю принимать участие в расстрелах. Так что выдайте его нам.

Шульц потеребил крест за пазухой и отрицательно помотал головой.

— Тогда предлагаю уравнять счет с Белогорьем: мы сейчас расстреляем пятерых, по-моему, это будет вполне справедливо. Как там в Писании сказано, око за око и зуб за зуб?

— Невозможно! — каркнул староста. — Это ветхозаветная заповедь, Христос наоборот призывал не противиться злому!

— Да-да, и как этому призыву соответствуют расстрелы? — я встал и навис над Судерманом всем корпусом. — Так что давайте поступим по христовой заповеди «просящему у тебя дай»: выдайте нам Штоля. Остальное забудем, было и прошло.

Он молчал, глядя из-под кустистых бровей с проседью и наконец выдавил:

— Я не могу решить сам, нужен собирать приходской совет.

— Совет это прекрасно, мы как раз за власть Советов, если вы забыли, но времени у нас в обрез.

Шульц встал, приоткрыл дверь, негромко позвал, и вскоре за столом уже сидели еще шестеро немцев. На удивление, наше требование прошло почти единогласно — сам староста воздержался, но его лицо сразу разгладилось, ушла резкая складка между бровей.

Уставший переводить Юрко уже было выдохнул, но тут немцы насели на нас с просьбой повлиять на соседей — коммуну в ближайшей к колонии усадьбе, задираются. Пришлось согласиться.

Решения приходского совета ждала на выходе небольшая толпа, половину которой составляли наши хлопцы, вполне дружелюбно общаясь с местными. Среди почти одинаковых кожушков и бекеш (разве что у немцев поаккуратнее и побогаче) затесалось одинокое черное пальто то ли пастора, то ли кюстера. Все прочие трепались, курили, менялись с немцами мелочевкой, кое-кто пытался обжиматься с фройляйн, но успеха не имел — женщины из колоний практически никуда не выезжали и оттого говорили только на немецком. Но разве это может стать препятствием при взаимной приязни?

Осталось только добиться такой же приязни между колонией и коммуной, куда мы и направились. Они возникали снова, как только закачалась оккупационная власть и вместе с ней власть гетмана, а мы начали восстанавливать Советы. Крупные и не очень землевладельцы тут же побежали из своих имений в Екатеринослав и даже в Киев, где надеялись пересидеть новую волну «черного передела».

Второй подход к снаряду проходил куда более организованно, без табора и неразберихи создания первых коммун полтора года тому назад. Во всяком случае, в коммуне имени Кропоткина в наступившем зимнем затишье занимались инвентаризацией сельхозорудий, ремонтом и подготовкой к весне. Переписали не только сеялки-веялки, но и мебель, книги и вообще все имущество поместья.

— Канделябры бронзовые, старинные, восемь штук, — бубнил плюгавый мужичонка, записывая очередную строчку в гроссбухе. — Портреты в золоченых рамах, две штуки… А, здрасьте, Нестор Иваныч!

— И вам не хворать, Григорий Порфирьевич! Что переписываете?

— Да вот, красоту панскую решили в школу отдать, пусть детишки любуются. И роялю туда же, пусть учатся.

— А есть кому учить?

— С этим пока худо, — поморщился счетовод, — может, кто из проезжающих осядет, или сами кого сыщем…

— Добре. Председатель где?

— Семена перебирают, а потом на поля с товарищем Максимовым собирался, чтобы прикинуть, где снеговые бурты делать.

— Максимов школу ведет?

— А как же, в каждый приезд!

Заседание совета коммуны в присутствии меня, Нижняковского и приехавшего с нами делегата Новокарловки Ганса Лайера прошло быстро и по-деловому. Настоящие и выдуманные проблемы обозначили, подумали, как разрулить, договорились и отправили немца восвояси.

И тут же совет насел на меня с новыми претензиями на колонистов!

— Ша, хлопцы! Чего же вы при Лайере молчали?

— Ось ще, з буржуямы розмовляты! — буркнул самый молодой из членов совета, но старшие его молчаливо поддержали.

— Это почему же они буржуи?

— Та от як багато жывуть! Якщо в ных у кого чотыры-пьять коней та десяток корив, то вин бидняк!

— Так они точно так же работают с утра до вечера! И кто вам мешает теперь жить так же? Земля та же, инвентарь тот же, агроном вас учит… Чем дуться и завидовать, лучше бы поучились у соседей!

— У гроби мы такых сусидив бачылы, про каральну експедыцию памьятаемо.

— С этим мы как раз с ними разобрались, Штоля будут судить в Белогорье.

Новость вызвала оживление, но убедила не окончательно:

— Все равно они против Советов!

— Ага, только избирают свой и живут, как он решит. Всей разницы, что у них приходской, а у нас рабочих и крестьянских делегатов. Вы бы лучше не старые раны бередили да искали, к чему прицепиться, а вместе работали да богатели.

— Так я о том им все время и говорю, — подключился к разговору подошедший Гриша Максимов, образованный анархист, приехавший со мной из Москвы. — Тщательная обработка земли, запруды оросительные, четырехполье, механизмы всякие, овощные культуры…

— Вот, — прервал я Гришу, а то бы он весь учебник агрономии пересказал, — есть что перенять.

— Що, знову батрачыты на ных?

— Так с честной оплатой не грех и поработать. Вон, у них свой кирпичный заводец есть, почему бы и вам такой не построить?

Застряли мы в коммуне допоздна, в Пологи вернулись ополночь.

Украина же поднималась против гетмана. Чуя неминуемое поражение Центральных держав, Скоропадский попытался найти поддержку у Антанты, для чего издал «Федеративную грамоту» с новым политическим курсом на возрождение единой, федеративной, небольшевицкой России. Вот только помощи у союзников не сыскал, а многих своих сторонников оттолкнул.

В Белой Церкви