которую выжимают до скрипа, ведь мне невероятно тяжело переносить вид детский слез. Я шагаю к девочке, и в тот же миг появляется еще один человек. Высокий шатен в тонких золотых очках. На нем винные штаны и жилет поверх белой рубашки, плеч которой касаются пряди восковых волнистых волос, явно уложенных лаком. Мужчина создает впечатление того, кто сильно заботится о своей внешности, чем напоминает Илария, у которого тоже всегда волосинка к волосинке, идеальные ногти и начищенные до блеска туфли, – этот человек тоже из тех, чей день будет безвозвратно уничтожен, если пятнышко грязи испортит безупречный образ.

Мне всегда было любопытно, что движет такими людьми. Однажды я спросил у Илария, зачем он до того старательно пытается вывести пятно на внутренней стороне пиджака, его же там даже никто не видит, и друг ответил, что он одевается не для кого-то, а для самого себя, он знает, что это пятно там есть и не хочет его видеть каждый раз, когда надевает пиджак. Я задал следующий вопрос: «Почему?» Иларий поразмышлял немного, а потом сказал: «Потому что в мире слишком много дерьма, и я хочу, чтобы хоть что-то в нем было идеальным, хотя бы мой гребаный пиджак».

Больше вопросов я не задавал.

Мужчина в винном костюме подходит к мольберту и смотрит на холст с равнодушным выражением лица, а я тем временем узнаю в девочке Алису. На ней белое короткое платьице. Коленки и руки покрыты ссадинами, которые, видимо, никогда не заживают. На затылке тугой русый хвостик: такой же, как у ее мрачноватого отца – у мужчины и девочки схожие черты, и у меня нет сомнений, что они родственники.

В голове звучат слова Илария:

«Наш отец был художником».

Пока мужчина внимательно изучает картину дочери, я оборачиваюсь. Из темноты, где минуту назад ничего было не разглядеть, прорезаются очертания людей, которые сидят в разных углах комнаты, раздается глухое бормотание, шорохи и бряцанье цепей.

– Отвратительно, – выдыхает отец девочки. – Как это можно назвать картиной, Алиса? Как?

– Она еще не готова, будет лучше, честно! – оправдывается девочка.

– Не будет, – шипит мужчина и замахивается. – Ты ленивое ничтожество!

Девочка закрывается руками, и я бросаюсь к ней, чтобы оттолкнуть ублюдка, но ладони проходят сквозь его тело. К счастью, он не бьет дочь, а опускает руку на ее голову и приглаживает русые волосы.

Затем мужчина меняет холст и говорит:

– Ты нарисуешь снова. Если мне не понравится, я заберу тебя в машину.

Я хмурюсь, видя, что Алису пугает упоминание машины. Мужчина исчезает, и я сажусь перед девочкой на колено.

– Мне понравилась твоя картина.

– Кто вы? – тихо спрашивает девочка и оглядывается, проверяя нет ли отца рядом.

– Друг.

– У меня нет друзей, – бормочет она, сжимая в руках кисточку.

– Теперь есть, – уверяю я.

– Мне нельзя с вами разговаривать, папа накажет, – всхлипывает она.

– Почему?

– Уходите…

Алиса макает кисть в зеленую краску и дрожащими руками возвращается к рисованию.

– Я пришел помочь.

– Рисовать?

– Я не умею рисовать, но…

– Тогда вам лучше уйти.

Дотронувшись до плеча девочки, я хочу спросить ее про отца, однако меня перебивает знакомый голос за спиной.

– Выпусти меня! Ты ни черта сама не нарисуешь! Выпусти!

За пределами света я вижу парня в цепях и осознаю, что это Иларий. Он во тьме, куда мне не попасть.

– На кой хрен ты сдался, – рычит другой голос, и я замечаю еще одного парня с длинными черными волосами. – Освободи меня и тебе больше не придется рисовать! Не придется видеть рожу этого урода! Выпусти!

Алиса прикусывает губы, продолжая рисовать и сглатывая слезы. Она делает вид, что не слышит их.

– Все, что ты умеешь и когда-либо создала, – мое! Это я создал! Ты ничего не можешь. И никогда не сможешь! Освободи меня!

Иларий то кричит в злости, то умоляет – он и другой парень рвутся в нашу сторону, но им не выбраться из цепей.

Я замечаю, что неподалеку есть и другие личности: слышу их шепот, плач и скрежет оков. Похоже, у Алисы свой страх, связанный с отцом, а у остальных – синдром запертого человека. Вряд ли я смогу им помочь до того, как успокою девочку, она явно их контролирует. Но как мне вытащить ее? Я не могу дотронуться до ее обидчика.

– Алиса, ты… Знаешь, в детстве я делал все, чтобы добиться любви человека, который надо мной издевался.

Девочка поднимает голову и странно смотрит на меня.

– Он полюбил тебя?

– Нет, – вздыхаю я и осторожно беру ее за руку. – Это так не работает. Понимаешь, любовь… она безусловна. Для нее не нужно кого-то из себя изображать, не нужно играть роли и менять маски. Мы все разные. Так и должно быть. Представь, если бы на планете были одинаковые растения и один вид животных, как бы пусто и пресно это выглядело. Каждый заслуживает любви за то, какой он уникальный. Ты уникальная. И тебе, – я забираю у нее кисть, – не нужно быть такой, какой хотят тебя видеть другие. Даже отец.

– Ты хороший, – шепчет Алиса, но делает шаг назад, убирая мою руку. Мои прикосновения ее пугают. – Папочка не разрешит мне иметь друга.

– Это будет нашей тайной, – уверяю я. – Но я бы хотел, чтобы твой отец узнал обо мне, тогда я смогу тебя защитить.

– Нет… – тихо произносит она, – ты можешь стать моим тайным другом. Папочка разозлится, если узнает.

– А мама что говорит? У тебя ведь есть мама?

– Она считает, что мне нельзя рассказывать о тайных друзьях. Люди подумают, что со мной что-то не так.

Алиса вытирает ладонью свои заплаканные карие глаза.

– Раз я тоже друг, ты расскажешь, где твои друзья сейчас?

– Здесь, – она указывает на свою грудь. – Они спят. Им нельзя просыпаться.

– Почему?

– Если они проснутся, то я засну.

– А вдруг нет?

– Я всегда засыпаю, – грустно произносит Алиса. – Они кричат на меня за то, что я не выпускаю их, но я не хочу спать.

Я терпеливо киваю.

– Понимаю. Слушай, а если они хотят тебя защитить? Возможно, поэтому они и здесь, – я осторожно касаюсь ее сердца.

Алиса вновь отшатывается, словно я ее ударил. Неужели я настолько пугаю ребенка?

– Они не все хорошие, – шепчет она доверительно. – Есть те, кто пришел из ада.

– Шинигами?

Алиса закрывает мне рот ладонью.

– Не говори его имя. Он проснется! Откуда ты его знаешь?

– Я думаю… он создан, чтобы тебя защищать. Он плохой. Однако не просто так появился. Он хочет помочь. Алиса, твой отец упомянул машину. Что там будет?