подобном. Но это все какие-то отвлеченные размышления физиков-теоретиков, у которых слишком много времени и денег. Нельзя же, в самом деле, скакать из одного места в другое, а потом обратно? Нет, больше похоже на какой-то приступ, довольно сильный. Истерика, например. Или гипноз. Может быть, старый Козимо загипнотизировал его, заставил вообразить приморскую деревню и все такое прочее. Пока он обдумывал это, ему на ум пришла другая, более мрачная перспектива: шизофрения.

Всерьез Кит отказывался рассматривать такую возможность, но все же вынужден был признать, что люди, страдающие этим заболеванием, могут видеть то, чего нет, разговаривать с другими, которых тоже нет, и они плохо сознают окружающее. Между прочим, шизофрения — не такое уж редкое явление среди молодых людей его возраста, и приступы случаются без предупреждения и приводят к таким же расстройствам и дезориентации, как испытанное им.

Впрочем, объяснений можно придумать много, но лучше об этом не болтать. Ничего хорошего это не принесет. Это же ясно. Он поклялся самому себе, что даже под пыткой не признается никому в том, что испытал.

Дойдя до ближайшей станции метро, он ткнул карточкой в турникет и снова прочитал ужасный совет «Обратитесь за помощью». Не собираясь повторять прежних ошибок, он послушно купил билет в одном из автоматов и спустился на платформу. Со свистом и шипением подлетел поезд, он вошел в вагон и без происшествий доехал до Клэптона, а там уже до дома Вильгельмины было рукой подать. Все! Забыли обо всех этих странностях, ни слова ни одной живой душе! С этой решимостью он подошел к многоквартирному дому, где обреталась его девушка.

Он позвонил.

Раздался щелчок, дверь распахнулась.

— Ты опоздал!

— Что? Вот так сразу? А поцеловать?

Вильгельмина нахмурилась, но сухо чмокнула его в щеку.

— Ты опоздал.

— Да, извини. Со мной такое случилось… — он резко замолчал. — Ну, понимаешь, карта не работает, пришлось пешком идти.

— Так и шел восемь часов?

— Восемь? — удивленно протянул он. — В самом деле?

Она впустила его в дом. Кит вошел и первым делом снял промокшие туфли. По лондонским меркам квартиру следовало считать просторной, и здесь было чисто, как в кабинете стоматолога, и почти так же холодно. Вильгельмина слыла аккуратисткой с тех времен, когда работала зубным врачом. Правда, с тех пор прошло уже немало времени, и теперь она работала пекарем. Это казалось ей лучше, а то слишком много людей, и слишком много разинутых ртов. Уж лучше совать в эти распахнутые рты свежую выпечку, чем холодные щипцы.

Кит взглянул на нее, на то, как она, привычно ссутулившись, угнездилась в уголке большого дивана, и подумал, что хорошо бы приискать себе какую-нибудь другую подружку. Вильгельмина одевалась преимущественно в черное: черная водолазка, черные брюки, и даже теплые потрепанные тапочки из овчины черные. Ну, точь-в-точь дочь гробовщика. Ну, зачем она так? Ведь пекарь же имеет дело с сахаром и специями? Зачем эти мрачные тона? Некогда, составляя перечень качеств, которые он желал бы видеть в своей партнерше, на первые места он ставил энергичность и жизнелюбие, остроту ума и способность быстро возбуждаться. Однако возбуждения Вильгельмины хватало разве что на лишнюю изюмину в булочке с корицей. Насчет интеллекта — да, но не сразу. Для того, чтобы подметить его, надо было поговорить с ней достаточное время.

Пока она работала в итальянской пекарне Джованни — «Ручная выпечка — наша специальность» — это означало, что ей приходилось вставать каждым утром на рассвете, чтобы оказаться на работе к четырем часам. Разжечь духовки, замесить первое дневное тесто. Рабочий день кончался для нее после часа дня, к шести вечера она была уже никакая, а в восемь крепко спала. Но даже проспав не меньше восьми часов, она всю дорогу зевала. Если бы сон входил в состав олимпийских игр, Вильгельмина Клуг могла бы спать за сборную Великобритании.

Подобно многим высоким девушкам, она сутулилась, и со временем могла бы нажить горб, как у многих вдов. Близкое замужество ей не грозило, так что вдовий горб можно было заменить горбом старой девы. Все в ней было… сутулое. Даже подбородок. Волосы — мышиного цвета, очень тонкие, блестящие и слегка колючие; а стриглась она довольно коротко. Считала, что для пекаря так лучше, только стиль ей не подходил. Большие темные глаза смотрелись бы красиво, если бы не такие же большие темные круги вокруг них.

Как не крути, Вильгельмину трудно было бы счесть желанной добычей для холостяка. Как выразился один из сослуживцев Кита, которому случилось провести вечер с этой парой: «Для тепла и привязанности, приятель, тебе лучше бы завести пару хорьков и грелку».

В душе Кит с ним согласился.

Но пока ничего лучшего не появилось. Так что, несмотря на множество очевидных недостатков, у него еще сохранялось желание добиться некоторого успеха в их свиданиях, и он необъяснимым образом снова и снова оказывался у ее дверей. Ноги словно сами несли его сюда и с удовольствием парковались под ее столом.

— Ну? — холодновато поинтересовалась Вильгельмина.

— Извини? Я что-то пропустил?

— Ты опоздал, придурок. Ты же обещал помочь мне выбрать шторы для ванной сегодня.

— Ну так я и пришел. Ты готова? Тогда — вперед!

— Это ты так шутишь?

— Какие шутки? «В воскресенье утром», верно? Пошли выбирать шторы.

— Ты нарочно? Знаешь же, что они в пять закрываются.

— Ну и чего мы ждем? Постой, что ты сказала?

Она раздраженно надула щеки.

— Нет, правда, который час?

— Четыре тридцать! — Она бросила на него полный негодования взгляд женщины, в последней стадии раздражения. — Идиот.

— Да откуда же полпятого? — воскликнул Кит и достал телефон. На дисплее значилось четыре тридцать три. Он недоверчиво разглядывал экран, а потом быстро сунул телефон обратно в карман.

— На скандал нарываешься? Я тут целый день зря просидела, а ты делаешь вид, что не заметил, как прошло время? Получше оправдания не мог найти?

— Ну да, я как-то упустил время…

— Жалкий лепет. — Она закатила свои большие карие глаза. — Еще что-нибудь можешь придумать?

— Нет, правда, Мина, — сказал Кит, отчаявшись объяснить. — Слушай, со мной что-то случилось…

— Это уж точно! Я упустила шанс пройтись по магазинам в единственный свободный день недели, и все из-за тебя. Где ты вообще болтался, в пабе? Я пыталась до тебя