или из дубрав. По ночам тати пытались резать часовых, но нелегко подобраться к настороженному хунну, и искатели приключений ловили эти самые приключения на собственную голову.

На переправе через Гебр отряд подвергся нападению тысячной ватаги — войска одного из князьков. Хоть фракийцы давно сражались наёмниками у эллинов и македонян, соседи так и не сумели научить вчерашних варваров правильному бою. Сотня Патрокла встретила атакующую с диким ором орду убийственными залпами из луков, бивших, что хуннские, что парфянские, одинаково метко. Потом закованные в броню срединноазиатские витязи атаковали опешивших недругов с копьями, а хунны, держась по флангам, продолжали орошать смертельным вождём. Оставив на поляне перед рекой многие сотни трупов, остатки нападавших едва ретировались в ближайший лесок. Торжествующий десятник-хунн бросил к ногам взиравшего со стороны на битву Патрокла увенчанную золочёным шлемом голову царька. Стратег брезгливым кивком головы пожаловал добычу её добывшему.

Через проливы переправились без приключений. Далее двинулись берегом, держась земель союзных народов. Но и здесь было неспокойно. Даже в Киликии, поставлявшей армии чёрного Солнца экипажи для боевых кораблей, действовали вражеские эмиссары, мошною и уговорами разжигавшие недовольство против пришельцев.

Когда показались стены родной Селевкии, Патрокл испустил радостный вздох облегчения. Он буквально мчался по улочкам к отчему дому и вихрем ворвался в ничуть не изменившиеся за годы его отсутствия двери под нишею для приношений Прометею.

Домочадцы как раз обедали. За столом сидели трое: постаревший и обрюзгший Буйвол, неуловимо похожий на раба мальчик лет шести или семи и ладная девица, в какой не без труда можно было признать младшую из соплявок. Растрёпанная Гиерея в неопрятном, замаранном даже на расстоянии различимыми пятнами сажи и жира хитоне подавала на стол.

При появлении Патрокла, объявившего о том громким стуком двери, добродетельная супруга, как и прошлый раз, тоненько завыла, подозревая грядущую расправу. Перепугались и прочие участники трапезы. Буйвол заметался взором, прикидывая, в какой бы угол половчее забиться; его отпрыск оказался порасторопнее папаши и нырнул под стол; лицо младшей соплявки выражало тревогу, через которую сквозило вполне объяснимое любопытство: семья ещё никогда не удостаивалась посещения столь важного гостя в роскошной, — хотя и слегка подбитой обстоятельствами и дорожной пылью, — хламиде.

Горшечник остановил панику движением поднятой вверх руки, объявив:

— Мир этому дому. — Лишь вымолвив это, Патрокл сообразил, что этот дом — его дом! Ткнув перстом в грудь бледного, как мел, Буйвола, стратег крикнул:

— Прочь! И больше не смей появляться здесь!

Раб не осмелился даже пикнуть и бросился вон, осторожно миновав посторонившегося Патрокла. Ошеломлённая столь нежданным явлением Гиерея по-прежнему тоненько выла.

— Замолчи! — сказал Патрокл. От волнения лицо его было пунцово, сердце суматошно прыгало меж рёбер, дыхание обрывалось. — Замолчи…

Сделав усилие, Патрокл шагнул внутрь залы и привлёк к себе вздрогнувшую супругу. Та моментально перестала выть и прижалась к Патроклу, буквально вцепилась в него. Слёзы ещё катились по впалым щекам, и Гиерея украдкой вытерла их о плечо Патрокла, тут же испугавшись своего поступка. Замарать соплями поистине царский плащ!

Но горшечник не обратил на сей казус внимания. Освободив руку, он подманил к себе дочь и также прижал её к себе, даже сквозь панцирь ощущая взволнованное биение девичьего сердца.

— Вот я и вернулся! — прошептал он. — Вот и вернулся! Наконец-то вернулся… Если б вы знали, как я по всем вам соскучился! Если б…

Вот так и восстановились мир и покой в доме горшечника. Патрокл твёрдо решил вернуть себя в семью. Он даже не прочь был вернуться к прежнему занятию и лепить всякие там кратеры и пиксиды, но тому решительно воспротивилась Гиерея, моментально осознавшая все преимущества, что даровало положение знатной матроны. При властном и скором на руку Буйволе, — он, к слову, получил вольную и увесистый мешочек монет для обзаведения собственным делом, — Гиерея боялась даже пикнуть, теперь же она вертела и помыкала возвернувшимся мужем как в старые добрые времена.

Патрокл тому не протестовал. Капризы Гиереи не раздражали, как прежде, а скорей радовали сердце: он вернул себе далеко не самое лучшее, но такое любимое и родное. Пусть даже это скандал, закаченный сварливой супругой! Патрокл лишь посмеивался, наблюдая за тем, как Гиерея, увешивая себя серёжками, браслетами, подвесками и прочим драгоценным хламом, наслаждается созерцанием собственного отражения в мутноватом бронзовом зеркале.

Вела себя с недавних пор супруга горшечника как подобает сановной даме. Хозяйством больше не занималась, перевалив то на руки купленных Патроклом рабов, говорила манерно, двигалась неторопливо, как и подобает богачке.

По настоянию Гиереи решено было приобрести большой дом в родной Селевкии, но в будущем, после окончания войны, большую часть года проводить в поместье, дарованном Патроклу. По настоянию Гиереи в новый дом заранее пригласили старшую из соплявок вместе с её благоверным — долговязым башмачником. Здесь же должна была жить и младшая дочь, также спешившая замуж. Не отказались и от прижитого от Буйвола сына, которого Патрокл признал своим. Неведомый достаток вызывал ликование домочадцев, без устали соривших звонкими октодрахмами, отчеканенными покойником Антиохом.

Происходящее напоминало идиллию, известную по древним сказкам. Идиллию…

А меж тем в городе было неспокойно. Незадолго до возвращения Патрокла на агоре объявился некий иноземец. Был он велик ростом и пугающ изуродованным шрамами лицом. Чёрный плащ зловещими крылами развевался за его спиной. Человек кричал возмутительные слова, призывая к бунту против Императора, а когда стража попыталась схватить его, испепелил воинов огненным взглядом. Потом он исчез, посеяв страх и сомнения. По городу поползли слухи, что чёрный человек скоро вернётся и колдовством обратит в пепел всех не внявших призыву.

Под влиянием сих опасений начали шептаться против Императора: одни — в страхе за свою жизнь, другие — вечно готовые к любому возмущению против любой власти.

Сначала шептались, потом стали, почти не таясь, переговариваться, сбиваясь в кучки по трое, по четверо или пятеро. Настал день, когда на агоре и улочках подле неё принялись собираться взбудораженные толпы, во всю глотку вопящие о бунте.

Жители эллинистических городов кротким нравом никогда не отличались. Сказывалось смешение крови: эллинской, вечно мятущейся в поисках справедливости, и азиатской, так же вечно алчущей выгоды. Высокая мораль и низкая материя столь тесно переплетались между собой в любом недовольстве, что трудно решить, что же в каждом конкретном случае брало верх. В этот раз поводом к возмущению стали неприязнь к захватчикам-дикарям да подспудно тлеющий страх пред незнакомцем в чёрном плаще, подкрепившем свои бунтовские призывы столь красноречивым жестом. Так что можно вести речь о патриотическом порыве, искрой воспалившем воинственный дух в обитателях славной Селевкии. Хотя, —