сто, и ни годом меньше. Для вас, наверное, будет сюрпризом, что в Департаменте аэрокосмических исследований считают, что нужно двадцать лет или около того? И это – минимум.

Атмосфера собрания вмиг переменилась после этих слов. Фрэнсис удивленно уставился на Шорта. За двадцать лет многое может случиться.

Возможно, даже вспышка нового интереса к освоению космоса.

– Департамент согласен на продолжение эксперимента, но ставит условием обязательное сокращение бюджета, – продолжил Шорт. – Кроме того, придется постепенно готовить людей со Станции к мысли о том, что они выполнили свое задание. Завершили разведку трассы полета, скажем, – и теперь, получив данные чрезвычайной важности, возвращаются на Землю. Когда они покинут звездолет, их встретят как героев – теплый прием поможет им адаптироваться к восприятию непривычного для них мира.

Генерал оглядел собравшихся, изучая реакцию. Керш отвел взгляд, переплетя пальцы. Сэнгер и Чалмерс растерянно листали блокноты.

Прежде чем взять слово, Фрэнсис сосредоточился. Он понимал, что другой возможности спасти эксперимент уже не появится. Все остальные, независимо от того, насколько они с ним согласны, не решатся на конфронтацию с Шортом.

– Мне очень жаль, генерал, но это неосуществимо, – медленно произнес он. – Понимание Департамента, равно как и лично ваше непредвзятое отношение к этому вопросу, импонирует. План, озвученный вами, кажется рабочим – но на деле это не так. – Тут доктор распрямил спину, готовясь разить доводами безжалостно, прямо в цель. – Генерал, всем людям на Станции с первых дней внушили, что они – закрытая община. На бессознательном уровне, на уровне функционала их нервных систем никого другого в мире не существует. Для них невротическая основа реальности есть изоляция. Вы никогда не перестроите всю их вселенную – рыбу летать не научишь, верно? Если вы начнете вмешиваться в фундаментальные шаблоны их психики – наткнетесь на проявления безусловной ментальной блокировки, вроде той, что наблюдается при попытках переучить левшу писать правой рукой.

Фрэнсис взглянул на доктора Керша – тот кивнул в знак согласия.

– Поверьте мне, генерал, – вопреки тому, что вы и Департамент полагаете естественным, эти люди не захотят уйти со Станции. Если дать им выбор, они предпочтут остаться там – точно так же, как кошка предпочтет остаться в переноске, если ее принести в ветеринарную клинику.

Шорт помедлил с ответом, обдумывая речь Фрэнсиса.

– Предположим, вы не сгущаете краски понапрасну и все обстоит именно так, – наконец произнес он. – Но как же быть? По факту на вывод станции из эксплуатации никто не даст нам больше двадцати пяти лет.

– Тогда остается одно, – горько ответил Фрэнсис, – продолжить эксперимент, не изменяя заданной направленности, с одним новым правилом: запретом на вступление в брак и рождение детей. Через четверть века живыми останутся только самые младшие, а еще лет через пять умрут все. Средняя продолжительность жизни в условиях Станции – немногим больше сорока пяти лет. К тридцатилетию Авель будет считаться аксакалом. Некому будет позаботиться ни о нем, ни об остальных, если не появится приплод.

Повисла долгая пауза. Наконец Керш рискнул прервать ее:

– А ведь это лучшее решение, генерал. Вполне гуманное, сохраняющее первоначальную направленность эксперимента и не противоречащее установкам Департамента. Запрет брака – весьма скромная коррекция их нынешней Кондиции. Базисная изоляция группы будет скорее усилена, чем ослаблена, – как и их осознание того, что сами они никогда не увидят цель. Если мы слегка перестроим программу – изменим ее направленность, убрав акцент с необходимости прилететь к Альфе Центавра, – то наших испытуемых постепенно постигнет участь типичной вырожденческой общины.

Чалмерс поддержал его:

– Это будет намного проще и дешевле организовать. По мере того как люди будут уходить из жизни, мы можем постепенно закрывать Станцию. Под конец незаконсервированным будет всего один ее отсек – а то и просто две-три каюты.

Шорт встал, подошел к окну и долго-долго смотрел на матовый купол в центре ангара.

– Идея страшная, – наконец выдал он. – Совершенно бесчеловечная. Но вы все твердите – иного выхода нет. Что ж…

Проходя тихо среди грузовиков, припаркованных в темном ангаре, Фрэнсис остановился на мгновение – оглянуться на освещенные окна административного корпуса. Двое-трое ночных дежурных сидели, лениво присматривая за линией телевизионных экранов, транслирующих сон обитателей станции.

Фрэнсис вынырнул из тени и подбежал к звездолету. Вскарабкавшись по трапу до люка, на тридцатифутовую высоту, он открыл его, пролез внутрь и заперся. Затем он разблокировал и внутренний шлюз, проскользнул через спальную тубу и выбрался к себе в каюту.

Бледно вспыхнул монитор, являя троих дежурных. Все трое курили, развалившись в самых непринужденных позах – футах в шести от запечатлевающей их камеры.

Фрэнсис проверил звук, пощелкал ногтем по микрофону.

– Джентльмены, – произнес он, – прошу внимания. Особое послание для внешнего мира.

Невыспавшийся, в расстегнутом кителе, полковник Чалмерс подался к камере. Дежурные тем временем кучковались у него за спиной.

– Поверь мне, Роджер, – сказал он, – ты ничего не добьешься. Генерал Шорт и стоящие за ним люди из Департамента не откажутся от своего решения сейчас, накануне издания указа.

Доктор Фрэнсис смотрел на него с недоверием, и тогда он добавил:

– Ты раздраконишь их – и только!

– Я воспользуюсь шансом. Слишком много обещаний было нарушено в прошлом. Здесь я хотя бы смогу выступить гарантом.

Он старался звучать круто, безэмоционально; камеры пишут его выступление, важно создать надлежащее впечатление. Генерал Шорт заинтересован в том, чтобы избежать скандала. Если он решит, что Фрэнсис не саботирует проект, он, скорее всего, позволит ему остаться на Станции.

– Роджер, продумай все еще раз, – взмолился Чалмерс. – Не торопись! Ты только вообрази, какая шумиха может из-за тебя подняться! А достать тебя – дело плевое. Эту ржавую жестянку любой малец проковыряет консервным ножиком!

– Не советую, – тихо сказал Фрэнсис. – Я займу палубу Г. Любая попытка достать меня ни от кого не укроется. Так или иначе, я же не собираюсь мешать внешнему миру сворачивать эксперимент! Сводничество малолетних тоже отменяется. В одном я уверен – экипажу этого звездолета я сейчас очень нужен. И я должен посвящать им больше восьми часов в день.

– Фрэнсис! – прикрикнул Чалмерс. – Неужели ты не понимаешь, что обратного пути у тебя не будет?! Самоубийственная блажь! Ну вот запрешься ты в этой банке… ради чего?!

Прежде чем оборвать сообщение с внешним миром раз и навсегда, Фрэнсис ответил:

– Что за вопрос, полковник? Ради Альфы Центавра. Ради тех, кто летит туда.

* * *

Со вздохом облегчения Фрэнсис опустился на узенькую койку в каюте. Он хотел немного отдохнуть перед тем, как пойти на ужин. Весь день прошел в хлопотах: он готовил перфоленты для Авеля, и