— Парень! — спросили его. — Имя-то у тебя имеется?

— Садко, — без ложной скромности ответствовал он. — К вашим услугам музыкант из Ладоги.

Они с Жужей ушли, оставив позади себя несколько человек, засомневавшихся «на чем это играл скальд: на домбре, кантеле, или просто на нервах»? Садко не стал развеивать никакие сомнения.

К тому же было уже некогда: именно сейчас, в конце весны, щука ловилась, как нельзя лучше. А вместе с щукой и хитрый брат хариус, готовящийся к нересту — желанная рыбацкая добыча — где-то ждал, чтобы изловиться. Не всем ловцам, конечно, удается его поймать, но пробуют все.

Садко к этому делу подошел со всей тщательностью, свойственной ему. Чего таскать пудами окуней и ершей из озера, если можно, тщательно все продумав и уповая на долю везения, вытащить снасть, а в ней, либо на ней — чудо-рыба. Кто как ее называет — forelli, mullonen, purolohi, rautu, tammukka, harjus — вкус у нее от этого менее изысканным не становится. Соответственно, спрос и цена.

В первый же вечер Садко, запустив живца, отловленного по такому случаю на мелководье, добыл не только судаков и щук, но и рыбу, с которой пришлось долго соперничать, вываживая ее к берегу. К нему на лодке даже подошли сочувствующие, настроенные вполне доброжелательно по случаю удачного щучьего промысла.

— Кого, паря, тащишь? — поинтересовались они.

— Вот вытащу — тогда и узнаю, — ответил Садко, уже слегка утомившись борьбой.

— А не русалку ли за хвост зацепил? — засмеялись с лодки.

— Или царя Морского за бороду? — сразу же развили тему.

Лив не мог отвечать, он, наконец-то, исхитрился и заставил рыбину глотнуть воздуха. Как известно, обитатели глубин это дело уважают не очень, потому что становятся вялыми и малоподвижными. Садко этим воспользовался и вытащил на берег пятнистую бурую зубастую особь в два локтя длиной.

— Taimen! — почти испуганно прокричал кто-то с лодки, и они тут же пристали к берегу: не каждый день можно наблюдать поединок кумжи[277] с человеком, в котором победа не за рыбой.

— Ай, да паря! — восхищались рыбаки, позабыв про своих щук. — Такая кумжа весь наш улов перетянет!

Садко ничего не отвечал, только улыбался и кивал головой. Его заставили признаться, где он живет, да чем еще занимается. На том все и разошлись: круги по воде, люди по домам и слухи по ушам. На следующее утро Садко проснулся знаменитым.

Не было таких праздников, чтобы его не приглашали сыграть на диковинных кантеле, или — гуслях, как иначе их еще называли. Музыкант, чтоб не вызывать неправильную реакцию у местной «творческой» гильдии, после каждого удачного концертного заработка засылал главарю процент малый, от которого тот, спесивый и гордый, не находил сил отказаться. А в прочее время Садко можно было найти на берегу озера, реки или ручья, где он изучал все: течение, омуты, температуру воды и дно, близость кустов и количество произрастающих кувшинок. Он делал отметки на своем берестяном свитке, который у него даже пытались выкрасть братья-рыболовы, но не смогли разобраться в тайнописи, используемой им, поэтому подбросили обратно.

Хозяйка Омельфа Тимофеевна даже заказы на рыбу принимать начала, чтоб, значит, сам музыкант-рыбак на это дело время свое драгоценно не тратил. К зиме она даже что-то наподобие лавки открыла, где желающие могли записаться на доставку рыбы, либо на музыку для праздника. Зимой у народа забот поубавилось, следовательно, праздников прибавилось. Садко трудился, не покладая рук.

Однако у популярности имеется еще и другая сторона, которая называется «людская зависть». Слухи об удачливом «богатом госте» дошли и до Ярицслэйва, который, оказывается, не забыл об их первой встрече. Князь без всяких колебаний решил: Садка нужно выжить из города, обмануть, обобрать и, желательно, уничтожить.

Возможностей у Ярицслэйва было больше, нежели у простых горожан. Он ими пользовался по своему усмотрению, не очень стесняясь в средствах. А горожанам некие неприметные люди намекали, что иметь дело с Садком нельзя. Нет, конечно, можно, но это может привести к нежелательным последствиям: ущербу здоровья, имущества и репутации.

Настал день, когда Омельфе Тимофеевне не поступило ни одного заказа на музыку. А потом этот день повторился еще раз и третий. Что-то было не так.

Садко, уже свыкшийся с мыслью, что его искусство дорогого стоит, стал себя чувствовать несколько некомфортно, будто его обворовали. Да еще это подлое душевное состояние: не нужен вам — ну, тогда я уйду, попробуйте без меня жить. К сожалению, без человека, даже самого выдающегося, человеческое общество выживать научилось, просто, быть может, по совсем другому, зачастую кривобокому, сценарию. Садко в глубине души это понимал, но наступить на горло своей песне не мог, точнее — пока не хотел. Гордость, наверно, заела.

Он спустился к берегу Ильменя, сопровождаемый верным псом, присел на камень, и тронул кантеле за струны. Звук, извлеченный им, показался отличным, нежели обычно. Садко заиграл, воодушевляясь: раньше такого звучания ему добиваться не удавалось.

  — Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант.

Вода в озере, застывшая, словно зеркало, всколыхнулась и, словно издалека, раздались глухие удары колокола. Камень под музыкантом будто бы слегка потеплел.

  — Расправил нервною рукой на шее темный бант.

Нет, определенно что-то происходило. Садко встал с камня, звучание кантеле сразу изменилось в сторону, если так можно сказать, заурядного. Хотя, с другой стороны, Жужа никаких намеков на беспокойство не проявлял. Впрочем, ему, возможно, слон на ухо наступил, чистоту музыки ценить не умеет.

  — Подойди скорей поближе, чтобы лучше слышать, если ты еще не слишком пьян. [278]

Определенно: и далекий колокол торжественно бьет, и камень теплый, и вода в озере заволновалась, словно от брошенного в нее булыжника.

— Так это камень с кантеле резонирует! — оборвал свою песнь музыкант. — Это же бел-горюч камень для музыки!

Садко облегченно вздохнул от осенившей его разгадки, но настроение играть как-то уменьшилось. Он убрал инструмент и ушел, даже ни разу не оглянувшись. Поэтому лив и не заметил, что вода успокоилась, колокол стих, бел-горюч камень остыл — все сделалось, как прежде. Вообще-то не все: камень сам по себе слегка сдвинулся к озеру, и вокруг его образовалась тонкая полоска тумана, словно опоясывающий обруч. Где-то в озере плеснула большая рыба, не иначе — таймень-кумжа, и туман осел наземь, будто испугавшись. Только его и видели.

Далее с заказами сделалось совсем туго. И рыба оказалась никому не нужна. Садко расстроился