docta ignorantia Николая Кузанского оправдана, но только как аналогия. В разговоре с Л. Липавским Введенский сказал: «…Я посягнул на понятия, на исходные обобщения, что до меня никто не делал. Этим я провел как бы поэтическую критику разума, более основательную, чем та, отвлеченная („Критика чистого разума“ Канта). Я усомнился, что, например, дом, дача и башня связываются и объединяются понятием „здание“. Может быть, „плечо“ надо связать с „четыре“. Я делал это на практике, в поэзии». Не случайно сравнение с «Критикой чистого разума». Поэзия Введенского соприкасается с гносеологией – поэтическая гносеология. Он сам раз сказал: «о стихах надо говорить: не – красиво или некрасиво, а правильно или ложно». То же самое через 20 лет скажет Шёнберг: «Во времена расцвета искусства его оценивают словами: истинно и ложно, во времена упадка: красиво или некрасиво». В другом разговоре с Липавским Введенский сказал: «Я читаю Вересаева о Пушкине. Интересно, как противоречивы свидетельские показания даже там, где не может быть места субъективности. Это не случайные ошибки. Сомнительность, неукладываемость в наши логические рамки есть в самой жизни. (Выделено, как и дальше, мною.) И мне непонятно, как могли возникнуть такие фантастические, имеющие точные законы миры, совсем непохожие на настоящую жизнь. Например, заседание или, скажем, роман. В романе описывается жизнь, там будто бы течет время, но оно не имеет ничего общего с настоящим временем, там нет смены дня и ночи, вспоминают легко чуть ли не всю жизнь, тогда как на самом деле вряд ли можно вспомнить и вчерашний день. Да и всякое описание неверно. „Человек сидит, у него корабль над головой“ всё же правильнее, чем „человек сидит и читает книгу“» (из «Разговоров» Л. Липавского).

Здесь Введенский в своих высказываниях о поэзии выходит за пределы гносеологии в онтологию. Как Игорь Стравинский, он мог бы сказать: искусство не выражает что-либо, а есть единение с сущим. Он хочет, чтобы поэзия производила не только словесное чудо, но чтобы она была настоящим чудом («Разговоры» Л. Липавского). Поэтому же он не считал создаваемый им поэтический мир фантастическим или заумным, наоборот, ему казался фантастическим и заумным обыденный, «нормальный» взгляд на мир и на жизнь. По поводу одной популярной статьи он сказал: «заумны не мои стихи, а эта статья».

Я так подробно остановился на оппозиции шестой и девятой строки, потому что и эта оппозиция сводится в конце концов к очень важной для Введенского оппозиции: жизни ←→ слова или жизни ←→ понимания жизни. Но эта оппозиция становится для него тождеством различного – coincidentia oppositorum (Николай Кузанский). Слово стало плотью; Кьеркегор назвал это парадоксом. Парадокс становится для него исходной точкой, началом его философствования. Введенский также верил в этот парадокс (Кьеркегора, как и Николая Кузанского, он не знал). Он говорит об этом в заключении вещи без названия, написанной в 1932 году. Я привожу дальше цитату из этой вещи, условно называя ее по имени действующего лица: «Колоколов». Но Введенский не философ, а поэт. Его слова поэтически облекаются в плоть, становятся плотью: члены оппозиции отождествляются:

1) как видно появилась ночь

и слово племя тяжелеет

и превращается в предмет.

(«Две птички, горе, лев и ночь». 1929 )

2) я услышал конский топот

и не понял этот шепот

я решил, что это опыт

превращения предмета

из железа в слово, в ропот,

в сон, в несчастье, в каплю света.

(«Гость на коне».

Написано между 1931–1933 годами )

В первом случае слово превращается в предмет, во-втором – предмет превращается в слово, и не только в слово, но и в определенные душевные или жизненные состояния: ропот, сон, несчастье.

3) Я вижу искаженный мир

я слышу шепот заглушенных лир

и тут за кончик буквы взяв

я поднимаю слово шкаф

теперь я ставлю шкаф на место

он вещества крутое тесто.

(«Ковер Гортензия».

Зима 1933 /1934 года )

И здесь тоже слово шкаф превращается в предмет шкаф. Во всех трех примерах противоположные члены оппозиции отождествляются. В первых двух примерах отождествление различного Введенский называет превращением. О подобном же превращении Введенский говорит в большой поэме-драме «Кругом возможно Бог» (1930 год):

И в нашем посмертном вращении

Спасенье одно в превращении.

Но здесь это превращение понимается уже в эсхатологическом смысле:

Мир накаляется Богом.

Отмечу еще во втором и третьем примере: «я услышал…», «я слышу шепот…». Это не случайно: шепот, звуки, песня, музыка часто встречаются в вещах Введенского; в пяти из десяти Разговоров они повторяются иногда по нескольку раз: в «Разговоре об отсутствии поэзии» поэт назван певцом, и он не читает, а поет стихи; и речь идет там не только о стихах, но и о звуках и музыке. В первых семи строфах рассказывается об отсутствии поэтов, певцов и музыкантов среди людей, последняя строфа противополагается первым семи:

Музыка в земле играет

Червяки стихи поют

Реки рифмы повторяют

Звери звуки песен пьют.

В пятом Разговоре:

И понял море это сад

Он музыкальными волнами

Зовет меня и вас назад

Побегать в комнате со снами.

В «Элегии» (1940 год):

Вдыхая воздух музыкальный

Вдыхаешь ты и тленье.

В «Четырех описаниях» (1931–1933):

Цветами музыки ее он украшает,

слогами шумными он ей поет.

В «Кругом возможно Бог» одно из действующих лиц произносит целый монолог, посвященный музыке.

Важнее всех искусств

Я полагаю музыкальное

лишь в нем мы видим кости чувств

Оно стеклянное, зеркальное.

В искусстве музыки творец

Десятое значение имеет

Он отвлеченного купец

В нем человек немеет.

Когда берешь ты бубен или скрипку

Становишься на камень пенья

То воздух в маленькую рыбку

Превращается от нетерпенья

Тут ты стоишь играешь чудно,

И стол мгновенно удаляется

И стул бежит походкой трудной

И география является.

(«Кругом возможно Бог»)

Здесь снова повторяется слово «превращается». Превращение для Введенского определенный иероглиф, имеющий онтологический и эсхатологический смысл.

Не случайно у Введенского часто упоминаются звуки, музыка, песнь. Слух – наиболее интимное чувство. Для коммуникации слух важнее зрения, а для Введенского коммуникация, причем наиболее глубокая коммуникация – соборность, может быть, самое главное. Цель звезды бессмыслицы – реализация соборности. Полное осуществление этой цели – в будущем. Поэтому он и сказал мне раз: «В поэзии я – предтеча, как Иоанн Креститель в религии».

4. Вариации иероглифов – сравнение вертикалей при «горизонтальном» чтении Разговоров.

4.1. Сравнение второй, шестой и восьмой строки.

В строке второй путь, по которому я пошел, дематериализуется: дорога – тропинка – воздух – мысленно. Соответственно этому: в строке шестой уменьшается определенность моего местоположения, то есть моего места в мире, и возрастает радиус моего кругозора:

Я сел под листьями(I)

Я сел возле