— Принято.

— Второе. Всё останавливается по одному его слову. Не по вашему решению, не по моему требованию, а по его слову. Если он говорит «хочу домой», то вы разворачиваетесь в ту же минуту, где бы вы ни были. В самолёте, в храме, посреди вашего ритуала. Он скажет это слово мне, по видео, и я должен увидеть его глаза, когда он говорит.

— Принято. — Тарик наклонил голову. — Больше того, месье Леван, это условие было моим раньше, чем вашим. Видение прерывается по слову того, кто видит. Всегда. Иначе это не правда, а насилие правдой. Разницу я осознаю.

— Третье. Точка и время возврата называются сейчас, вслух, при посте ордена внизу. Я передам им запись. Не маршрут, я понял про маяки. Точка возврата.

Тарик впервые за разговор помедлил. Антон видел, что он ищет компромисс.

— Аэропорт Пномпеня, — наконец-то озвучил он. — Через семьдесят два часа с этой минуты. Если мы опоздаем больше чем на час, то считайте, что я нарушил слово, и делайте всё, что сочтёте нужным. Орден знает, что искать нас в Камбодже. Пусть проверяют.

— Камбоджа, — повторила Агата беззвучно, одними губами, как повторяют диагноз.

— Три дня, — подтвердил Тарик. — Потом я привезу его, куда скажете, что бы он ни увидел и что бы ни решил. Клянусь всем, что у меня осталось.

— Слово человека, который убил сотни людей?

— Да, мадам. Другого слова у меня нет. Только это. — Тарик выдержал её взгляд. — Проверьте у вашего ордена, там хорошие архивы. Я много раз лгал о том, где я, но ни разу о том, что сделаю.

И тогда Агата задала вопрос, который не пришёл в голову Антону.

— Вы вернёте его, что бы он ни решил? — медленно проговорила она. — А если он решит что-то против вас? Если он посмотрит на коридор, на лица в стенах и скажет «нет, я не буду ничего открывать, пусть всё останется как есть». Что тогда, месье Аль-Фахри? Сорок лет вашей жизни, сотни жертв. Всё это окажется зря из-за семилетнего мальчика. Что вы сделаете тогда?

Тишина стояла долго. Тарик не отводил глаз, но и не отвечал. Антон понял, что он не подбирает слова, а впервые за очень долгое время ищет ответ на вопрос, к которому он был не готов.

— Тогда, мадам, — сказал он наконец, — я привезу его вам в любом случае. Это единственное, что я знаю о себе твёрдо. Остальное… остальное я узнаю вместе с вами.

Адам, всё это время стоявший на ничьей земле, подошёл к матери и вложил ей в ладонь деталь конструктора.

— Подержи до четверга, — попросил он. — Это от башни. Без неё не достроится.

* * *

Агате дали час на сборы, и этот час она запомнила по предметам. Так уже было с ней однажды год назад. В самые страшные дни, память отказалась хранить события и хранила вещи. Чашка с отбитой ручкой. Квитанция из химчистки, которую она зачем-то разглаживала полчаса. Теперь — маленький, синий рюкзак с динозавром, купленный в сентябре для школы, рассчитанный на сменку и завтрак.

Она собирала его на детской кровати и ловила себя на том, что руки «готовят» ребенка в лагерь. Три пары носков. Свитер. Зубная щётка в футляре с крокодилом. Пластырь, у него быстро натираются ноги в новых ботинках. Руки знали только это. У рук не было процедуры «собрать ребёнка, чтобы ребёнок посмотрел на изнанку мира». У рук был только лагерь.

— Мадам. — Тарик стоял в дверях детской, не переступая порога. Он всюду останавливался на границе, как вампир из старых фильмов, которого надо приглашать. — Часы придётся оставить.

Она не сразу поняла. Потом посмотрела на своё запястье, потом — на детские часы на тумбочке. Синие, противоударные, подарок на семь лет. С определением местоположения. Они с Антоном выбирали их месяц.

— Это единственный способ знать, где он.

— Этим способом может воспользоваться орден, мадам. Совет получил все детали, включая параметры GPS часов. — Тарик напомнил об этом без укора, устало. — Я оставлю вам взамен связь лучше и чище. Но всё, что излучает, остаётся дома.

Адам, сидевший на полу над раскрытой коробкой конструктора — он выбирал, какие детали взять, с серьёзностью хирурга, отбирающего инструменты, — поднял голову:

— Тогда я буду считать дни без часов. — И, подумав, добавил: — Так даже честнее. Часы сами считают, а я — по-настоящему.

Агата отвернулась к окну, потому что лицо перестало слушаться. Внизу, у подъезда, ждала серая, неприметная машина, которую не вспомнишь через минуту. Возле неё стояла женщина. Агата рассматривала её сверху, из окна детской. Женщина подняла голову, и их взгляды встретились, как встречаются глазами женщины, которые обе знают, что происходит нечто непоправимое, и обе не могут это остановить.

«У неё тоже кто-то в стенах, — вдруг поняла Агата. — У них у всех кто-то в стенах. Вот из чего, на самом деле, сделан этот культ. Из таких же, как я, только у которых уже отняли».

Прощались у машины. Пост ордена не вмешивался. Четверо мужчин стояли поодаль, у своего фургона, и смотрели. Агата чувствовала их взгляды и понимала, что где-то в Риме сейчас звонят телефоны, и что у этих четверых нет приказа, а есть только глаза. Пока — только глаза. Старший что-то негромко говорил в рацию, не переставая.

Антон присел перед сыном. Он не говорил напутствий. Все напутствия он дал ему наверху, пока Агата заканчивала рюкзак. Она слышала через дверь два голоса, взрослый и детский, тихие и одинаково серьёзные. Теперь он просто завязал сыну вечно развязывающийся шнурок и сказал:

— Семь секунд.

— Шесть, — исправил его Адам. — Ты быстрее, когда волнуешься.

Потом она. Агата обняла сына и произнесла единственное, что смогла собрать из всего своего разрушенного словаря на трёх языках:

— Вернись и дострой свою башню.

Адам сел в машину сам, не давая себя подсадить. Вскарабкался, устроился на заднем сиденье, огромном для него, и стал вдруг очень маленьким, меньше своего рюкзака. Тарик задержался у дверцы.

— Первый сеанс связи сегодня в двадцать один час по Парижу, — бросил он. — Не прощаюсь, мадам. Через семьдесят два часа. Пномпень.

— Месье Аль-Фахри. — Агата дождалась, пока он обернётся. — Я не знаю, чем закончится ваша война, но если с его головы упадёт волос, то я найду вас без всякого ордена и без всякой Формы. Я мать. У нас свои сделки со вселенной, и они старше ваших.

Тарик посмотрел на неё секунды три и сделал то, чего она не ждала. Наклонил голову. Не кивнул,