о Тарике, — исчезнем. Люди исчезают. Я читала, я переводила такие истории, люди исчезают насовсем…

— Мадам, — вернул ее в реальность Тарик.

— Да замолчите же вы!

— Мадам, у ордена договорённости во всех консульствах и полициях мира. Вы собираетесь прятаться от организации, через которую проходят все ваши деньги, почта и даже такие пустяки, как маршруты ваших прогулок. Но допустим. Допустим невозможное. И вы смогли «обыграть» контору, которая эффективно ищет людей по всему миру начиная с пятнадцатого века. — Тарик перевёл взгляд с неё на Антона и обратно. — От Неё вы не спрячетесь никуда. Вы оба с нитями. Каждый человек, который встретится вам в новой жизни, учительница, сосед, кассир, если у него есть нить, он окно, через которое можно смотреть. Вы будете жить в доме из окон, мадам. Вы годы прожили в витрине и не знали об этом. Бегство — это не выход из витрины. Это перестановка мебели внутри неё.

— Значит, по-вашему, выход — отдать вам сына.

— По-моему, есть три варианта, — сказал Тарик. — Спрятаться. Остаться под орденом и молиться, чтобы в совете арифметика проиграла совести. Или третий. Место, куда не дотягивается ни совет, ни Форма. Рядом с человеком, которому вы не доверяете и боитесь. Я не предлагаю вам хорошего варианта, мадам, у меня его нет. Я предлагаю единственный, в котором ваш сын перестаёт быть слепым. Всё остальное решит он сам.

Антон слушал и ловил себя на странном, холодном, почти постыдном чувстве. Он не верил никому. Не верил ордену, потом что бумага с грифом совета горела в памяти зелёным архивным светом. Но и этому человеку, спокойно раскладывающему их жизнь на три проигрышных хода, он не верил тоже, потому что видел, как тот играет правдой. Антон двадцать лет работал с документами и знал, что самая непробиваемая ложь строится из тщательно отобранных правд. Тарик не солгал, скорее всего, ни в одном слове. Вопрос был в словах, которые он не произнёс. «Вы показали мне, что Орден может убить моего сына, — подумал Антон. — Вы не показали, что вы не можете этого сделать».

Он открыл рот, чтобы сказать это вслух. И не успел.

— Мам. Пап. — Адам, про которого взрослые на несколько минут забыли, стоял на ничейной территории посреди гостиной. — Я согласен пойти с этим дядей.

Глава 5

Неизбежное расставание

— Нет, — прокричала Агата.

Слово выскочило раньше мысли, так выбрасывают руку навстречу земле при падении.

— Адам, в свою комнату. Сейчас же. — И Тарику: — Не двигаться. Антон. Кухня.

На кухне она открыла кран, старый приём, глушить разговор водой, но Антон понял, что кран не для Тарика. Кран для Адама. То, что сейчас начнётся, не должно было дойти до детской.

— Ты уже согласился. Я стояла рядом и видела. Ты слушаешь его и киваешь внутри. Ты уже мысленно отдал его, Антон. Осталось оформить. Опомнись! Прошу!

Она резко ударила его в грудь кулаком. Ударила бессильно. Потом била ещё и ещё, но он не перехватывал её руки.

— Семь лет по часам, по граммам! Я год училась спать без таблеток, и когда почти научилась, приходит убийца с манерами профессора и говорит, чтобы мы отдали ему сына на три дня, показать ему «ад». И мой муж кивает! Скажи «нет»! Ты отец, почему ты молчишь⁈

— Потому что мы год говорили «нет», — сказал Антон. — И посмотри, где мы сейчас.

Он произнёс это ровно. Дрожать своему голосу он запретил, и Агата замерла с занесённой рукой.

— Весь этот год был одним длинным «нет». Не думать, не вспоминать, не называть. Спрятаться в школу, в блины, в тихую архивную работу и назвать это «нормальной» жизнью. Мы прятались, Агата. А Она — искала. И нашла его первой, в единственном месте, куда мы не можем войти. Нашла его во сне. Вот цена пряток. Ты знаешь её могущество не хуже меня. Ты дважды стояла к ней ближе всех. Скажи мне и себе честно. От такого можно спрятаться?

Агата молчала. Вода в кране шумела.

— Реагируя постфактум, всегда опаздываешь. Семьи, которые прятались от Неё, лежат в архивах поколениями, аккуратными колонками дат. Выигрывали только те, кто шёл первым. Сегодня у нас есть возможность сделать ход раньше Формы и узнать всё наяву, днём, на наших условиях, пока Она ждёт его ночью. Я не отдаю сына, Агата. Я отказываюсь снова опаздывать.

— Это ты сделал его таким, — сказала она вдруг совсем тихо, не обвиняя, а констатируя, и от этого это прозвучало больнее. — Твой отказ. Тогда, в роддоме, в Варшаве. Ты решил за него, и теперь опять решаешь ты.

— Да. — Он принял это, не отводя глаз. — Тогда я решил за него, и я не жалею. Но сейчас решаю не я. Адам сказал «пойду» раньше, чем я открыл рот. Я лишь отказываюсь врать себе, что это можно отменить запертой дверью.

И тогда Агата заплакала, сразу всем телом, беззвучно, уткнувшись туда, куда только что била. Он держал её и считал её вдохи. Спустя несколько минут она выпрямилась, вытерла лицо и закрыла кран.

— Если с ним что-нибудь случится, то я не прощу. Ни убийцу, сидящего у нас в кресле, ни тебя, ни себя. Никогда и никого. — Она отодвинула его с дороги. Агата вышла из кухни, пересекла гостиную, опустилась перед сыном на корточки, взяла его за плечи.

— Адам. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Это не поездка. Это не как в лагерь. Этот человек…

— Я понимаю, мам. — Адам не вырывался. Он стоял смирно, держал свою деталь конструктора и говорил тихо и торопливо, как обычно отвечают урок, который повторяли про себя множество раз. — Я всё слышал. Я всегда всё слышу, у нас двери старые. Если я никуда не пойду, дверь во сне никуда не денется. Она будет ждать меня каждую ночь. А вдруг я не удержусь. Я вчера уже почти не удержался, мне очень хотелось подойти.

Агата медленно поднялась с корточек. Она не плакала. Хуже. У неё было лицо человека, который понял, что проиграл спор собственному ребёнку по всем пунктам и что предметом спора был этот ребёнок. Антон повернулся к Тарику. Тот стоял всё там же, у кресла, руки на виду, и за весь разговор семьи не произнёс ни слова, не сделал ни жеста.

— Мои условия следующие, — потребовал Антон. — Они не обсуждаются.

— Слушаю.

— Видео связь каждый вечер. В любой точке мира сейчас есть спутниковый интернет. Не рассказывайте мне про глухие места. Я хочу