нами.

Тёмная. Горячая. Живая.

И я поняла: Хальвдан был только началом.

Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.

А вот здесь — у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.

Глава 7. Невидимая грязь

Девушку звали Сольвейг.

Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:

— Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.

И имя прилипло.

Сольвейг была молодой, круглолицей, с мягкими светлыми волосами, выбившимися из-под платка. Вчера она принесла мне кашу и старалась не коснуться моих пальцев. Сегодня стояла у очага с зажатой ладонью, бледная, злая от страха и окружённая женщинами, которые наперебой советовали всё сразу.

— Паутины приложить.

— Жиром замазать.

— Пусть Тора траву даст.

— Не пускайте ведьму.

Последнее сказали тихо, но я услышала.

Я стояла в своём углу и смотрела на кровь.

Профессиональная часть меня уже оценила: порез глубокий, но не артерия. Если нормально промыть, прижать, перевязать чистым — жить будет, рука тоже, скорее всего. Если замазать грязью, жиром и страхом — через пару дней начнётся всё самое интересное. Покраснение, отёк, гной, жар. А потом они скажут, что это я сглазила.

Сольвейг заметила мой взгляд и прижала руку ещё сильнее.

— Не смотри!

— От того, что я не смотрю, кровь не остановится.

— Я сказала — не трогай!

— Пока и не трогаю.

Гудрун повернулась ко мне. Лицо у неё было недовольное, но не растерянное. Хорошее качество. Растерянность в таких местах хуже глупости.

— Что бы ты сделала?

Женщины зашумели.

Тора, сидевшая у Хальвдана, подняла голову.

— Не надо спрашивать девку о каждом порезе.

Я медленно вдохнула.

Не сорваться. Не унизить Тору. Не наорать на всех сразу.

Очень сложный день.

— Я бы промыла рану чистой водой, — сказала я. — Прижала тканью. Потом перевязала. И смотрела, чтобы не краснело вокруг.

— Она кровит, — сказала Гудрун.

— Поэтому сначала прижать.

— А трава?

— Потом. Если чистая.

Тора резко поднялась.

— Трава не бывает грязной, если её знают руки.

Я посмотрела на её пальцы. Сухие, узловатые, с тёмными пятнами от трав и дыма. Руки человека, который действительно много работал. Много спасал. И, возможно, много ошибался.

— Грязь бывает невидимой, — сказала я.

Вот это было зря.

Сразу.

Потому что дом замолчал так, будто я только что призналась в связи с подземными духами.

Сольвейг побледнела ещё сильнее.

— Невидимой?

— Очень маленькой.

— Силой? — спросила кто-то из женщин.

— Нет.

— Духом?

— Нет.

— Порчей?

— Да нет же!

Я провела рукой по лицу.

Терпение. Господи, дай терпение. Или топор, но лучше терпение.

— Смотрите. Если ножом резали рыбу, на нём остаётся… — я поискала слово, — гниль. Слизь. То, что глаз не всегда видит. Если это попадёт в рану, мясо может начать гнить.

Кто-то сдавленно охнул.

Тора прищурилась.

— Мясо гниёт, когда в нём сидит дурная кровь.

— Иногда дурная кровь появляется после грязного ножа.

— Ты называешь старое знание ложью?

— Я называю грязный нож грязным ножом.

Гудрун резко стукнула ключами по поясу.

— Хватит. Сольвейг, покажи руку Торе.

Сольвейг с облегчением повернулась к старой знахарке.

Вот и всё.

Я могла бы отступить. Сказать себе: не моя проблема. Она отказалась. Я предупредила. Свободный выбор, историческая эпоха, культурный контекст, всё такое.

Только я уже знала, как это бывает.

Сначала человек отказывается.

Потом становится хуже.

Потом родственники плачут и спрашивают, почему никто не настоял.

В моём мире тоже так было. Просто вместо Торы — соседка с советами из интернета. Вместо паутины — компресс с водкой. Вместо богов — “а моей бабушке помогало”.

Сольвейг тем временем села у очага. Тора развязала её ладонь, осмотрела порез и полезла в свой мешочек.

Я увидела, как она достала тёмную жирную мазь.

— Нет, — сказала я.

Очень тихо.

Но Гудрун услышала.

— Что?

— Если она сейчас замажет рану жиром, не промыв, будет хуже.

Тора даже не повернулась.

— Замолчи, девка.

Сольвейг всхлипнула.

Я шагнула вперёд. Стражник тут же сдвинулся, но не схватил. Уже прогресс.

— Гудрун, вы сами видели Хальвдана. Вы видели, что вода и чистая ткань помогли.

— Это был жар.

— Это тоже рана. Только меньше.

— Рана не дышит.

— Рана гниёт.

Гудрун смотрела на Сольвейг. На кровь. На Тору. На меня.

Дом ждал её решения.

И я вдруг поняла, насколько здесь всё держится не только на Эйрике. Мужчины могли решать на тинге, кого казнить. Но сейчас, у очага, решала Гудрун. Чья рука, чьё знание, чей порядок войдёт в быт.

Наконец она сказала:

— Воду.

Тора медленно повернулась.

— Ты отдаёшь её руку ведьме?

— Я отдаю её руку той, кто ночью удержала дыхание Хальвдана.

— А если рука сгниёт после её касания?

— Тогда я сама отведу её к воде.

Спасибо, конечно.

Сольвейг заплакала.

— Гудрун…

— Молчи и сиди. Ты мне ещё нужна с двумя руками.

Эта женщина умела утешать примерно как камень. Но странным образом работало.

Мне принесли воду. На этот раз я заставила поставить её на огонь. Ждать, пока закипит, было пыткой. Кровь уже почти остановилась сама, но края раны расходились неприятно. Сольвейг смотрела на меня так, будто я собираюсь отрезать ей кисть.

Я села перед ней на корточки.

— Будет больно.

Она вздрогнула.

— Зачем говоришь?

— Чтобы ты знала.

— Тора поёт, когда лечит.

— Я не умею петь.

— Ведьмы умеют.

— Значит, я плохая ведьма.

Сольвейг всхлипнула и вдруг коротко, нервно фыркнула. Сама испугалась этого звука.

Я взяла чистую ткань, насколько она могла быть чистой в этом доме, и вымыла руки в горячей воде. Люди зашептались сильнее.

Да, смотрите. Великая магия будущего: помыть руки перед раной.

— Держи её, — сказала я Гудрун.

— Я сама, — огрызнулась Сольвейг.

— Нет. Ты дёрнешься.

Гудрун встала за её спиной и положила тяжёлую ладонь ей на плечо.

Тора стояла рядом, мрачная, как зимний курган.

— Если испортишь руку, — сказала она мне, — я скажу первой.

— Не сомневаюсь.

Я промыла рану.

Сольвейг закричала.

Дом вздрогнул. Кто-то выругался. Кто-то зашептал