зная, что ее госпожа очень зябнет, затопила в гостиной. Ливень продолжался до девяти, затем сразу перестал, и небо прояснилось.

Было больше половины десятого, когда в гостиной раздался звонок. Вокье была уверена, что это было именно в это время.

— В гостиной я нашла госпожу Доврей, барышню и еще какую-то женщину, — продолжала Елена Вокье. — Госпожа Доврей открыла дверь запасным ключом!

— А другая женщина? Видели вы ее когда-нибудь раньше?

— Нет, сударь.

— Как она выглядела? — воскликнул Бенар.

— Она была бледная, с черными волосами и блестящими глазами, небольшого роста. На вид ей можно было дать сорок пять лет. Я хорошо заметила ее руки, потому что она была без перчаток, и они показались мне необыкновенно мускулистыми для женщины.

— Ага, — воскликнул Бенар, — это очень важно!

Госпожа Доврей была, как всегда перед сеансом, в лихорадочном волнении. «Помогите барышне одеться, Елена, да поживее, — сказала она и затем прибавила с необыкновенным возбуждением, — быть может, мы увидим ее сегодня».

«Ее», понимаете ли, означало Монтеспан. Затем она обратилась к незнакомой мне женщине и сказала: «Вот увидите, Адель!»

— Адель! — сказал комиссар. — Так незнакомую женщину звали Адель?

— Может быть, — сказал Гано сухо. — Продолжайте!

Женщина, сидевшая прямо на кончике стула, засмеялась недоверчиво, будто ничто и никогда не сможет убедить ее.

Тут снова вся сцена, как нарисованная, предстала перед глазами слушателей: недоверчивая женщина-скептик, сидевшая выпрямившись на краю стула и без перчаток на мускулистых руках; нервно возбужденная госпожа Доврей, которая решила убедить подругу; Целия, переходящая из комнаты в комнату в черном бархатном платье и невидимая в темноте.

— Когда я одевала барышню, — продолжала Вокье, — она сказала мне:

«Когда я пойду вниз в гостиную, вы можете идти спать, Елена! За гостьей нашей приедет ее друг на машине, и я сама выпущу ее. Когда вы услышите, что подъехала машина, знайте, что это за ней».

— О! Она сказала это! — воскликнул Гано.

— Да, сударь.

Гано мрачно взглянул в сторону Везермилля, затем обменялся быстрым взглядом с комиссаром и почти незаметно пожал плечами. Но Рикардо видел это и вывел заключение, выражавшееся одним словом. Ему показалось, что судьи сказали: «Виновна!» Елена вынесла, по-видимому, такое же впечатление.

— Не обвиняйте ее так поспешно, сударь! — сказала она. — А главное, не из-за моих слов. Потому что я уже вам сказала, что ненавижу ее… Я была удивлена, продолжала она, и спросила барышню, что она будет делать без своей помощницы. Но она засмеялась и сказала, что у нее не будет трудностей. Вот эти слова и заставляют меня отчасти думать, что в тот вечер не было сеанса. Вообще, сударь, в голосе ее было что-то такое, чего я до сих пор не понимаю. Затем она приняла ванну, пока я готовила ей черное бархатное платье и туфли с мягкими подошвами. А теперь я скажу вам, почему я так уверена, что в тот вечер не было сеанса… Почему барышня и не думала, что он будет.

— Да, расскажите нам это, — сказал Гано с любопытством и, положив руки на колени, наклонился вперед.

— Здесь описано, как была одета барышня, когда ушла. — Елена Вокье взяла лист бумаги, лежавший на столе. — Я написала это по просьбе господина комиссара. — Она передала бумагу Гано, который просмотрел ее, пока она продолжала свой рассказ. — Кроме кружевной мантильи я все, что здесь написано, надела на барышню. Она не захотела надеть свое черное бархатное платье. О, нет! Барышня пожелала, чтобы в тот вечер на ней было платье из шифона зеленого цвета, на чехле из мягкого шелкового атласа, которое так шло ее красивому лицу. В нем видны были ее белые руки и плечи, а длинный шлейф шелестел, когда она двигалась. К этому наряду я должна была подать бледно-зеленые шелковые чулки и под цвет к ним атласные туфли на высоких каблуках с блестящими пряжками, затем кушак из зеленого атласа, который был пропущен сквозь пряжку на боку талии и спускался длинными концами, свободно завязанными у самого колена.

Волосы ее я украсила серебряной лентой и надела на голову большую зеленую шляпу с золотисто-коричневым страусовым пером, спускавшимся назад. Я предупредила ее, что в гостиной горит небольшой огонь; что даже если перед ним поставить экран, то свет от него все же будет падать на пол и блестящие пряжки на туфлях выдадут ее, хотя и не будет слышно шелеста ее платья. Она сказала на это, что сбросит свои туфли. Ах, господа, кто же так одевается для сеансов, — воскликнула она, качая головой. — Так одеваются только для своих любовников, не правда ли?

Предположение это поразило слушателей. У Рикардо даже дыхание перехватило. Везермилль сделал шаг вперед и вскрикнул от негодования. Комиссар воскликнул с некоторым восторгом:

— «Идея!»

Даже Гано откинулся на спинку стула, хотя лицо его при том не потеряло своего бесстрастного выражения, и он по-прежнему не спускал глаз с Елены Вокье.

— Слушайте, — сказала она, — я скажу вам, что я думаю. — Я имела обыкновение ставить вечером сироп, лимонад и кексы в столовой, которая, как вам известно, находится в той части дома. Мне кажется, господа, что в то время, как барышня одевалась, госпожа Доврей прошла в столовую вместе с незнакомкой. Я знаю хорошо, что барышня спустилась вниз сразу же, как только оделась. Допустите, что ее поджидал любовник, чтобы бежать вместе с ней. Поэтому она поспешила в пустую гостиную, открыла стеклянные двери и убежала, не заперев их за собой. Вор, сообщник Адели, найдя их открытыми, вошел в гостиную и спрятался там, пока госпожа Доврей не вернулась из столовой. Из этого вы видите, что барышня невиновна.

Вокье склонилась вперед, бледное лицо ее все вспыхнуло. С минуту длилось общее молчание, затем Гано сказал:

— Все это прекрасно, но не дает мне информации о кружевной мантилье, в которой ушла девушка. Надо полагать, она вернулась в свою комнату, когда вы ушли спать.

Елена Вокье откинулась назад, на лице ее выразилось смущение.

— Верно, я и позабыла о мантилье. Я не люблю барышню, но я не зла…

— А также о сиропе и лимонаде, которые найдены в столовой нетронутыми, — прервал ее комиссар.

На