Я даже никогда не задумывалась над этим. Я просто так жила.

Ведь мы никогда не задумываемся над тем, как ходим. Виляем бёдрами или загребаем стопами, косолапим или прихрамываем. Это всё на уровне автоматизма.

Так и моя жизнь была доведена до автоматизма, отлажена и налажена.

По крайней мере, так казалось.

Ну а сейчас я понимаю, что ни черта!

Я пыталась подстроиться под человека, который любил не меня, а созданный образ.

Да. С Пашей мы знакомы давно, давно дружили. Но дружба — это одно. А вот семейная жизнь другое.

Он видел мои отношения с Андреем, я бы сказала, стал частью их. Помог справиться с болезненным расставанием. Но было ли это безвозмездно? Или я в благодарность за это «обратила» на него своё внимание?

Я так запуталась! Устала! Мне надо просто посидеть в тишине и подумать обо всём.

Что делать с Пашей, как себя вести с ним. Что я скажу Денису? А маме? А свекрови?

Почему-то разговор со свёкрами страшил меня больше, чем всё остальное.

В том, что уже завтра они узнают обо всём, я почему-то не сомневалась.

Я знала, что Паша обязательно привлечёт их к нашему конфликту. Он и раньше так делала — звонил маме жаловаться на меня.

Какой писец! — растираю лицо ладонями.

Тогда мне казалось, что это просто она звонит в неудачный момент. Нет, это Паша сам звонил ей и рассказывал всё-всё. А она издалека, исподтишка выведывала у меня причину размолвок и настраивала на нужный лад, уговаривала пойти мириться. Ведь женщина мудрее.

Примерно так же говорила и моя мама, что женщина мудрее.

А остаться одной с ребёнком стыдно и нельзя. Семью нужно сохранить любым способом!

О нет, такой семьи мне не надо!

Где только взять силы на всё?

И снова от размышлений меня отрывают голоса.

Приглушённые, звучащие из коридора на самой грани слышимости.

Но что-то в них меня цепляет, заставляет обернуться к двери, хотя я знаю, что не смогу никого увидеть.

Два голоса.

И оба мужские.

Один начмеда, а вот второй...

Низкий, приглушённый, как будто доносится сквозь толщу воды. Мои пальцы непроизвольно сжимают подлокотники старого кресла, тело замирает.

Это он. Андрей.

Абсурд. Этого не может быть. Совершенно немыслимо. Не сейчас. Не здесь. Мозг отказывается верить. Это какая-то ошибка.

Я знаю, что кто-то пришёл. Может, патруль? Или начмеда вызывают в санчасть.

Просто у кого-то из офицеров похожий тембр.

Но волнение внутри только растёт.

Потому что каждая интонация, каждая пауза, каждое невысказанное слово, которое я в нём слышу, звучит до боли знакомо.

Я узна́ю его, наверное, из тысячи.

Поднимаюсь на одеревеневшие ноги, заставляю себя их переставлять, подхожу к межкомнатной двери как можно ближе, протягиваю ладонь...

— Мама... — сын во сне ёрзает и стонет. Такое бывает, он спит тревожно. Мне надо быстро подойти к нему, иначе он расплачется, проснется и будет долго засыпать опять.

Но я так хочу прогнать призраков прошлого из своей прихожей, что замираю в нерешительности.

Глава 16

— Мама, — мой мальчик постанывает во сне. И я быстро возвращаюсь к дивану.

Присаживаюсь рядом, кладу ладонь ему на голову, перебираю тёмные волосики, и сын успокаивается.

— Хороший мой, Дениска, — шепчу ласково. Успокаиваю сына и успокаиваюсь сама.

Он всё, что у меня есть. Мой хороший. Мой сладкий сынок.

Он вся моя жизнь, мой мир.

Паши почти никогда не было рядом, командировка отняла его у нас.

Мои мысли текут вяло, но раз за разом возвращаются к мужу.

Как давно мы стали отдаляться? Как давно мы стали чужими друг для друга? Когда он понял, что может перейти грань?

Наверное, давно. Просто я ради сына делала вид, что всё хорошо.

Но хорошо уже давно не было. И было ли когда-нибудь вообще?

Сын его вообще не знал, сторонился в короткие встречи, не подходил, не отвечал на вопросы и вообще воспринимал как чужого.

Денис знает, что это папа. Но ребёнок не знает, что такое «папа».

Для него это просто слово, возможно имя, возможно что-то ещё. Но это неблизкий человек.

— Всё будет хорошо, малыш, — убираю упрямые прядки со лба и целую его в макушку.

Когда сын успокаивается, выхожу в тёмную прихожку.

Ожидаемо здесь никого нет.

На кухне за столом с остывшей чашкой кофе сидит Юля.

— Ты как? — спрашивает она тихо и смотрит на меня пронзительно и выжидающе.

— Нормально, — я растираю лицо ладонями и опираюсь об угол стола.

На крохотной кухне с засаленными бумажными обоями всего один табурет.

Кухонный гарнитур заменяют самодельные шкафы, бог знает сколько лет назад сделанные.

— Всё плохо, Лер? — Юля берёт меня за руку и сажает на табурет, а сама щёлкает кнопку на стареньком электрическом чайнике, что она принесла с собой, и наводит мне горький крепкий кофе. — Это ПТСР?

Принимаю из её рук горячую чашку, делаю большой глоток горького кофе и прикрываю глаза.

Я вообще не люблю этот напиток. Но сейчас его приторная горечь и пряный аромат трезвят и действительно придают сил. По крайней мере, мне так кажется.

Подруга не торопит, просто ждёт, когда я выпью кофе и расскажу ей, что случилось.

— Нет, Юль. Это не ПТСР, — выдыхаю я медленно. — Это измена. Я застукала его в палате с медсестрой.

— Пиз...ец! — икает она.

— Да, точно! — делаю ещё один глоток терпкого напитка. — Они даже не постеснялись, не заперли дверь. А она... она стонала на весь коридор! Я услышала их ещё на лестнице!

— Вот же суки! — она начинает нервно мерить кухоньку шагами.

— Но хуже всего то, что он... он... — на меня накатывает такая жгучая обида за себя. Я ведь не заслужила такого отношения. Мне реально воткнули кол в спину, прокрутили, вынули и пытались воткнуть ещё раз. — Он сказал, что я должна терпеть, простить и принять его назад.

— Вот конченный! — Юля хватает со стола грязную кофейную ложечку и от избытка чувств бросает её в раковину. — Ой!

По крохотной кухне и тёмному длинному коридору разносится звон.

Мы затихаем, прислушиваясь к мальчишкам в комнате. Но дети крепко спят.

— Что так и сказал? — Юлины глаза округляются.

— Сказал, чтобы я вышла и дала им закончить, — слова даются мне нелегко. А их двусмысленность жжёт хуже калёного железа.

— Вот тварь похотливая. Кобель!

— Пытался защитить ЕЁ, хотя видел, наверное, третий раз в жизни! — мне горько говорить об этом. Но выговориться надо. Я не должна держать это в себе, иначе меня накроет истерикой. Родителям