class="stanza">

колодец встречи. нефть, определяющая форму письма, двигающая

органику голоса из города в город, сон на промышленном полотне,

левитация любви внутри пустого билборда; двоúцы, прибитые к стойке

у киоска, шепчут, пригибаясь к земле; она фланирует, выдыхая землю,

ее внутреннюю деревню лишенных рассудка, где птицы поднимают

забор над рекой, змеи вспенивают болото, где грибница о мраке наших

форм поет, скрипит тысячелетний компьютер леса;

исполины канабиса на футболке приглушенного тела; охотник с

линзой, утомленный питанием из трубы, движется в сторону дикого

угля, звучащего конуса пустого карьера с тенями рабочих, идущих

в сторону молочного пункта; новая энергия, новый парламент,

экологичный фашист с электронной трубкой, грузно спешащий

на двойное свидание в уличное кафе, измененное взрывом, печальный

насильник – поэт с розовой книгой, в штанах из нефти,

в тени иссякающего сообщения; скелет птицы на ступенях экспресс-

магазина в районе помощи, после района схватки;

железное белье женщин, скучающих на окраинах, святые с пивом,

играющие шарами помнящей материи на золотом экране,

лишенные признаков

(…)

что ты делаешь с книгой? ем, как тебя, делаю из нее промежуток, – как

нечто с обрубленной ладонью на стене пещеры вступает в диалог,

озаряемое грубым светом заката через широкую щель, откидывая

прядь трубчатых волос с бугристого лба; «это органика зла, —

сказало оно, прижимаясь к стене продающего здания, расстегивая

кожаный плащ, – глотнуть воздуха из книги надо»; вправляя в его

красное тело звучащую щель, она смеялась, откидывая старые повязки

с лобка, и светилась нежными сообщениями; они мыли еду на закате

солнца, а мертвых оттаскивали к их деревьям; мы спали, покрываясь

колониями грибов и новых существ, как тысячелетний компьютер,

не знающий страха двоичного кода, его войны… и рукокрылые святые

кричали над нами, извергался ум, как вулкан

(…)

что-то изменилось в книге упадка, пока мы смотрели фильм в квартире

матери и потоки грязи стекали с неба на закрытое здание напротив;

крик под покрытием вертолетной площадки, внизу, и сын

ложкой стучит по стеклу, произнося слова без признаков;

(…)

поля из плаценты, мелкие демоны дронов, висящие над затхлой водой,

серые камеры комнат;

неопределенный шум в рядах гражданских; комбатант, захвативший

старую баржу, и спирт

в горле; и Харьков – пункт сбора помощи;

женский сквот в оставленном городе, рот, зачерпывающий песок

вместо воды; рой органики, разъедающей знак; ум ледника,

выпевающий землю; Алжир – над землей, и колонии сдвигаются:

вращение Сирии началось

(…)

айны, укутанные в снежные рвы, тянут к себе осколки оружия словами

мертвого языка, и мое тело, к снегоходу привязанное, тоже тянется

к ним; олени, покрытые нефтью, на потоки воды смотрят, пережевывая

гнилую траву; когда лишенный признаков один заменяет многих, когда

вспышки народов свистят над водой исчезая в сложной среде, а тела

после этого падают, коченея; «без народов будем дальше двигаться» —

красная библиотека в скрытой деревне горит, выталкивая из себя эти

слова в книгу упадка

(…)

что делает ночь зрелой? зло, которое лишает возраста;

шумовые организмы, висящие над разрушением, признаков лишены

и значением скрыты: все просматривается. и все просмотрено.

пресыщенные сообщением из книги упадка, спим

сын соединен со мной черным жгутом мышления

звезды шипят над районом, выпуская из себя ядовитый дым, выпуская

дух мертвых, их спекшуюся спецодежду, скелеты машин и старых

станков, гниющие в облаках; пустая информация колонизировала

мышление; что происходит между родными? нет родства. есть

смешанные символы, их экономика, ужас прикосновения, мелкие

рывки места

что делает сына далеким и заставляет мою мать странно корчиться у

стены, когда в капсуле комнаты отсутствует свет за неуплату?

бесприютным мир стал. лишенные возможности перемещений, зачем

просыпаемся, зачем молчим, слезами заливая мятые деньги

0717

растения, сделанные из животных; гнилая сила узла,

распространяющего вдоль поверхности тонкий звук; плачущий газ,

выходящий из земли в продолговатые камеры, и сама земля, летящая в

яму, в лицо; удвоение чужих земель – через уход; жизнь – деревянная

трубка, вбитая в рот; священнослужитель в спортивном костюме,

найденный на дороге и собака его под тонкой пленкой – напротив; звук

гармоники, ночь, разбитое зеркало; протекает через Молдову Нил, а

Сена – через Судан; безумный секс жуков, слитых

в аморфный шар; рой ума разъедает дорогу

* * *

мой район погружен в это место, и я двигаюсь в нем, как ребенок, как

чужое оружие, чтобы место удерживалось; на районе они стоят,

раскачиваясь, играя цепями, вытягивая состояния из земли, нагретой

июльским солнцем, люди в касках дорогу кладут и рубят деревья, в

перерывах разламывая хлеб, а мы смотрим, как солнце состояний

уходит, и машины включают свет, вытягивающий на синий купол

слепого быка – ночь;

земля! ты не видишь, как они удерживают меня, удерживают

в сознании…

мать с отцом спят после дня: отец, завернутый в пыльную простынь и

остатки робы – на полу, мать – чуть повыше и дышат, выдыхая две

формы, две земли, они держатся, как будто бы отверзли, отрезали нашу

причину, огонь состояний, движение вен на ее шее, звук воды

в камере квартиры и камера в каплях лица, занесенная надо мной;

влажное зеркало

* * *

они держали две испорченных формы, два сочащихся тела над

пустыней состояний и сказали: ничего не будет, ты не получишь эти

лекарства, потому что причина не в тебе, а в том, что гулом жутких

распределений наполнен котел земной жизни, в том, что горит

капитал, как чужая кожа уже на нас, что землю бросают в лицо, не

дожидаясь, пока уйдет из него жизнь и машины ползут над равниной,

выдавливая из мертвого смысла битый звук; вода недостоверна и нет

ничего, что мы можем теперь разделить;

чтобы помыслить новое общество, отруби себе руки, держи подальше

от тела свой голос, свой рот, будь в одиночестве;

красной пеной расходится новая ночь, в которой не существует звезд,

правда в том, что их никогда не было, и беспомощна голова под

отсутствием неба, и тупой, как размножение, наш вымысел;