один;

держась за руки, мы несли через кладбище прозрачный мешок свежих

рыб, мимо огромных памятников старым цыганам,

мимо заводика с гробами и большой голубятни,

построенной из железяк…

треск масла на сковородке, толстая струя воды, омывающая

внутренности карасей… мы еще можем мечтать, что сможем отсюда

вырваться, или улучшить в целом жизнь на районе, высаживая деревья

в субботник, прокрашивая окна школы свежей краской,

как будто бы мы все еще дома, в истории, только кое-где умирают и

покупают не так как раньше, поэтому встречая соседей, собираясь во

дворе, мы все время стараемся обсудить – что случилось с нами?

может быть, это только с нами или вообще везде? он еще ходит

на заводские забастовки, и она участвует в забастовках с учителями в

школе… это было давно. каким-то дерьмом стал прошит мой ум,

мой страх, когда он дал знак – настало время побега из района

классовой селекции

(…)

спрессованной валерьяны таблетка на ночь, и сама ночь,

лишенная желания. держась за растянутую резинку трусов, он стоит в

коридоре дрожащем; она навстречу выходит из ванной, ее волосы не

обмотаны, как в кино, белым махровым нежным полотенцем, с них

просто стекает вода на бетонный пол; разве может она тебя желать

после долгого рабочего дня длинной в жизнь, она садится на диван

и натягивает коричневые колготы, отжимает волосы, и вода от них

смешивается с комками пыли; лунный свет падает на открытый шкаф

со свертками тряпок, кусками газет, лунный свет, как распорки, стоит

в зияниях классовой селекции…

жареная картошка скворчит в углу кухни, где вы присели рядом,

чтобы поесть, по телевизору идет сериал про ментов. ночь! останься с

ними и с нами, укрой наши дела, ведь нам придется узнать кое-что

новое о сопротивлении, о бойне, услышать издалека,

как поют наши тела, прорезая собой лишний воздух,

узнать нечто новое о себе…

(…)

вернитесь сюда, не бойтесь нашей скудости действий, льда наших

мыслей, мы не вытащим себя сами отсюда. боритесь с нами: здесь.

вернитесь из сквотов столичных, общаг, уничтоженных университетов,

со своих нестабильных работ и торговли маленьким телом, из нутра

столичного общепита, конвейеров сортировки гнилых продуктов, из

мира загримированных фруктов, извивающихся галерей, вернитесь

сюда, в республики, в города, в городишки заводские, колониальные,

селишки, в деревни к своим старикам, где мычание зубы коровам

сводит и шелест селекционеров добрался до лесов, до плодовых

деревьев. классовая селекция разрушает вкус плодов, еды, вкус

картошки, молока и хлеба: мы просто глотаем клубки

ненависти и мрака. вода

недостоверна.

(…)

тело оттащено от ума и стоит у аптеки

или в темноте проходной, в коридоре школы двигается…

бьются о ворота ночи комнаты-клетки и газовые плиты рвутся наружу;

ледяной памятью в антресолях стучат ящики с инструментами,

пустыми бутылками, рвутся наружу

пустые детские коляски;

классовой селекции ночь опустилась над всем миром.

женщины ли мы? мужчины ли мы? люди ли мы?

в светоотражающей одежде, в спецовках идущие вдоль мокрых дорог

за ночной работой, в поисках новой работы…

истощаясь, мы смерть потребляем.

Коровы, вбитые в землю

Коровы, вбитые в землю, месяц на конце подъемного крана сохнет.

Дом,

не вжатый в почву, а приподнятый над рекой; мягкий звук со стороны

маслобойни, и лошадь, несущая свое тело вверх, к себе.

Тайга наклоняется вперед, когда подходим к ней.

Пустой лесхоз, над котором говор повис партийных. Гул красных

звезд, острый, над старым кладбищем. Они задевают, ржавеют,

чернеют, проваливаются вниз, вместе с землей и сосновыми иглами,

потом снова выходят наверх. Человек, повисший над калиткой, ничего

не просматривающий впереди, крутит безмолвно замок

почтового ящика в руках. Ледяной пес, бросивший свой лай вперед,

сюда, – подальше от тела. Застывшие лужи мочи под ним, под моим

человеком, пожившим вдоволь, как говорят, или нет. Жизнь мертвь

мертвит, а та знай мутит свое

что-то. Пиво с солью и с луком. Она мертвит,

а ты считаешь, что теплишься, – мысль живит.

Руки стянутые в сложном движении

Погружаясь в землю, как в воду

Говор партийных, татар, душный, так и тянется здесь вдоль могил,

прошивая голову новью, воображением. Пиво с солью и с луком,

мешок сухих рыб, припасенный для новых гостей. Это мертвь живит,

выгружаясь с баржи кривой на железную пристань, она живит,

сбиваясь, живит что-то свое, безыдейное. Безыдейный. Решетки коров,

их частей, вжатых в землю под словами, вытянутыми, как леска, из

сжатого рта, твоими, сапогами высокими, небо отхлебывая, лежишь.

Усть-Ишим

август, 2016

IV

Фрагменты из цикла «Лишенные признаков»

лишенные признаков не мужчины и не женщины

вне классов и этносов

опустошенные ландшафты

лишенные способности узнавания

обладающие кратковременной памятью

и помнящая материя пропитывающая пространства

отъединенная от тел населяющих местности поражения

(…)

это книга упадка, загруженная в пределы памяти и плоскость, на

которой лежат лишенные признаков осколки создания, обдуваемые

ветром преображения; в сторону от признаков – мать, и вена

пульсирующая на ее шее; медленный бар, его стены окрашены в

черное; сонное состояние, пока он снимает лицо, прерванное в стене; я

люблю тебя люблю то что ты делаешь отбрасывая тело к стене и

поднимая второе небо песка над пустыней желания лишенным

признаков взглядом и днем позже когда омываешь овощи под красной

струей воды и ночью когда печаль движения вымывает жизнь из

нашего общего тела в сторону зла восприятия

(…)

футбольное поле, преображенное взрывом; собрание женщин на его

границах вокруг разрывающих землю звучащих конусов, несколько

снимков с собрания, показанных после в главном здании под грохот

медицинского вертолета;

слизистый крохотный свиток, и то, как он из меня выпал вместе

с остатками пуповины; это не свиток это не женщина и это не тело,

а то, что смотрит на остаток в воде вперемешку с кровью, ожидая

звонок из центра, в районе схватки

(…)