гладкое лицо, без единой морщинки, густая грива переливающихся искрой волос и белоснежные зубы. Старуха по здешним меркам.

— Чего злой такой? — промурлыкала мама.

— Да не злой я, — это прозвучало до того неубедительно, что мать вскинула брови и уставила на меня укоризненный взгляд.

— Ну я же вижу, — ласково сказала она.

— Да так, Цеви разозлил, — признался я. — Не хочет делать кое-что нужное.

— Это мастер который? Из Популонии? — усмехнулась мама, а потом сняла с пальца колечко со скромным камешком и протянул мне. — На! Сходи к Дивиаке. Это жена его. Сам придумаешь, что сказать, ты у меня большой уже. Если она велит, Цеви к медведю в берлогу полезет.

— Спасибо, мамуля, — чмокнул я ароматную щеку и побежал почти вприпрыжку. Мне ведь семнадцать. Примерно. Сила и дурь так и прут.

Дом мастера Цеви выделялся добротностью и какой-то нездешней чистотой. Кельты в этом плане смотрят на жизнь куда проще. Этот дом был аккуратно побелен, а не измазан кое-как сушеным навозом с глиной, как у всех нормальных людей. А еще он был не круглым, а прямоугольным, как у знати, да еще и покрыт черепицей. Впрочем, зря. Под соломой куда теплее. Это я, положа руку на сердце, вынужден был признать. Стайка чернявой детворы с воплями выкатилась из дома, вытирая губы от остатков каши, и унеслась вдаль, оглашая улицу довольными воплями. А я вежливо постучал и вошел.

— Господин!

Статная, очень приятная женщина поклонилась мне и уставилась удивленно. Тут графские сыновья нечасто в гости к собственным подданным забегают. Не принято как-то. В доме этом пахло уютом и сытостью. Массивные сундуки вдоль стен свидетельствовали, что мастера из далекой Этрурии здесь не обижали, да и жена его одета нарядно, с цветными бусами на шее.

— Матушка моя тебе подарок передала, — сказал я, протягивая кольцо. — Говорит, жаль, что твой муж не хочет на денежное место идти. Подари, сказала, почтенной Дивиаке колечко в утешение. Она женщина уважаемая, и достойна лучшего.

— Да ты о чем говоришь-то, господин? — растерялась баба, глядя то на меня, то на кольцо. В том, что она достойна лучшего, Дивиака не сомневалась ни секунды. В этом вообще ни одна женщина не сомневается, в какую реальность ни попади.

— Я службу твоему мужу предлагал, — сказал я и показал эдуйский статер с конем. — Он у тебя золотой в месяц получает. А стал бы получать два. Но боится он. Говорит, не по нему служба. Жаль, почтенная. Я смотрю, у тебя старшего сына женить скоро. Чем приданое платить будете? Или нищую замарашку в невестки возьмешь?

— Госпоже от меня поклон передавай и благодарность великую, — процедила Дивиака, на глазах наливающаяся свирепой злостью. — А сам не беспокойся ни о чем. Завтра Цеви сам к тебе придет и о той службе умолять будет.

— Жду, — я не стал длить наше общение и закрыл за собой дверь. Кажется, у меня будет порох, но очень и очень нескоро. До дружеского визита Ветеранского легиона я его скорее всего не получу. Остается ждать гостей из-за Альп. Очень надеюсь, что у Гектора и его матери хорошая память.

* * *

Эрано сидела в собственных покоях, едва унимая дрожь. В ее руке аккуратным почерком написанное приглашение. Вот и настал час. Ее держали в неведении несколько месяцев, погрузив в состояние тоскливого одиночества и бесконечной тишины. Той самой тишины, от которой медленно сходят с ума. К ней перестали ходить в гости, просто не отвечая на приглашения. И она ни к кому больше не ходила, понимая, что ее нигде не ждут. Огромный дом, в котором еще недавно кипела жизнь, превратился в помпезный склеп. Казалось, даже слуги стараются ходить на цыпочках и разговаривать шепотом. Жуткий гнет неизвестности давил и на них.

Эрано думала напряженно, с трудом выходя из состояния перманентного ужаса и забытья, в котором пребывала все эти месяцы. Она в бешеном темпе обдумывала одну комбинацию за другой, а потом точно так же откидывала их прочь.

— Не то… Не то… Не то… — шептала она.

Она ведь поняла, почему все случилось именно так. На их улице взяли двоих, и на соседней тоже. По слухам, которые сочились в дом через прислугу, полтора десятка богатейших семей лишились гербов, положения, земель и капиталов. Их глав казнили по-тихому, а младших родственников отправили в легионы, как и подобает настоящим эвпатридам согласно закону Ила Полиоркета. Совершенно внезапно выяснилось, что они не прошли должным образом солдатскую службу, заменив ее на какую-то смехотворную отсидку при штабе. Сыновья знатнейших семейств пошли в солдаты, устрашив этим столичную знать даже больше, чем казнями. Каждая собака в Сиракузах понимала, что никто из них не дорастет даже до десятника, зато вдоволь начистится отхожих ям. И что искупление придет к ним только через двадцать лет беспорочной службы в первых рядах наступающего войска. То есть никогда.

Женщин из опальных родов сослали в деревни, выделив для пропитания крошечные имения, а их юных дочерей выдали замуж, сострадательно подыскав им солидных мужей, по большей части вдовцов. Не богатых, а именно солидных, что означало, что были эти люди немолоды, и куда больше баб любили разнообразные крепкие и крепленые напитки. По слухам, списки женихов тоже лично ванасса утверждала, сватая за чиновных пропойц средней руки барышень, которым сама улыбалась в театре и на балах во дворце.

А вот Эрано и ее сына не трогали. Издевательская ошибка писаря была посланием, утонченной шуткой ванассы, проклятой стервы, которая всех переиграла. Она упивалась ее страхом, выдерживая его, как хорошее вино. Она знала, что в этом доме сходят с ума, каждый день ожидая ссылки, конфискации, а то и казни. Но ни сама ванасса, ни ее разжиревший за время долгой партии сыночек не предпринимали ничего, просто окружив этот дом коконом абсолютной пустоты.

— Карфагенские имения с оливковыми рощами придется отдать, — решилась тогда Эрано. — Жаль до безумия. Еще сорок семь лет право владения действует. А что делать? Отдам. Брошу на алтарь великого дела, так сказать. Пусть подавятся. Главное, земли под Неаполем сохранить. И те, что у Одиссевых столпов. А ну как не вспомнят про них, уж очень далеко. И про рыболовецкую артель… Мы ведь ее тут же спрятали за верным человеком. Если корабли отберут, я ума лишусь. Лита! — крикнула она служанке,