сейчас говорил, что мы татарок не тронем, и что запрет в походе распространяется не только на хмельное, но и на баб?

Донец с легкой улыбкой пожал плечами:

- Серьезно.

Семен на мгновение потерялся, не зная, что ответить – но тут же вспомнил отцовские да дедовские рассказы:

- Однако же в Смуту, как я слышал, лисовчики и прочие казаки такие дикости с женщинами творили, что и подумать страшно!

Митрофан тяжело вздохнул, нахмурив лоб:

- Про Смуту... Лисовчики – это ведь вор на воре и вором погоняли. Самые нелюди к Лисовскому на службу шли, из тех, у кого уже никакого света в душе не осталось.

Родич на мгновение прервался, обдумывая свои слова – но вскоре продолжил:

- Конечно, я не могу сказать, что донцы не служили самозванцам – то будет неправдой. Но ведь и обманул Гришка Отрепьев не только наших! Все видные бояре ему присягнули и ему служили… Да и потом – ведь разве под Москвой наши казаки не выручили Пожарского? Выручили – и славно бились с ляхами! А все грехи "смуты" донцы искупили под Азовом... И все одно ведь с бабами озорничали все больше воры да черкасы.

Семён, немного помолчав, все же с лёгким недоверием заметил:

- Выходит, вы действительно себя считаете себя воинами Христовыми, и так строго блюдете запрет в походе?

Митрофан пожал плечами:

- Воином Христовым, как я слышал, ребёнка нарекают сразу при крестинах в храме... А вольные мы потому, что лично свободны – и сами выбирают кому служить, хоть и признаем над собой царскую руку. Но атаманов выбираем сами, на круге!

Глаза родича засверкали, а плечи расправились – но уже мгновением спустя губы его сложились в невеселую ухмылку:

- Вообще, дай волю безземельной голытьбе, что только вступила в казачество, то ведь резали бы всех подряд полоняников, снасильничав всех баб да девок… Новые казаки не всегда знают наши правила и заветы. Но! – тут донец воздел к небу указательный палец. – Старые казаки вроде Прохора заставляют их блюсти. Не будет закона – будет беззаконье да сплошное воровство… А на таких есаулах, как Григорьев, Дон и держится.

Чуть придвинувшись к Орлову, казак негромко добавил уже на самое ухо родича:

- Ты Прохора-то держись, с ним не пропадем. Он характерник! Потому и столь строг к казакам, и столь милостив к татарскому полону… Бога боится прогневать грехами нашими, потому-то и закон в походе блюдем неукоснительно!

Семён с некоторым удивлением в голосе уточнил:

- Что выходит, Прохор к вам царем приставлен, блюсти за казаками, чтобы не озорничали? Как воевода что ли или доглядчик? Как понять – характерник?

Митрофан удивленно раскрыл глаза – а после в голос рассмеялся:

- Ахахаха… Царя, говоришь? Ну, можно и так сказать. Только Царя не земного – а Небесного.

Заметно посерьезнев, донец продолжил:

- Прохор и воин великий, и лекарь, и молитвы особые знает – что до Господа доходят и Господом всегда услышаны будут. Настоящие чудеса по молитве его происходили!

Орлов с легким недоверием покосился на родича:

- Шуткуешь?

Но казак только выпучил глаза:

- Да какой там! Ты понимаешь – ни разу не был ранен в бою Прохор, ни разу! Если в стороже встанет, то всегда почует врага, если врачует – так всегда раны затягиваются…

Чуть понизив голос, донец добавил:

- Григорьев с отрядом наших казаков еще молодым воином ходил к Хмельницкому на помощь; да разбили тот отряд ляхи, погнали – на добрых, резвых лошадях! Казакам не уйти – так Прохор с коня спрыгнул, в чистом поле встал да всех соратников к себе призвал; замерли кто с самопалом, кто с копьем, а он вдруг – не стреляйте! Ну, наши-то – как не стрелять, вон он, врагу уже близко! А Прохор им снова – не стрелять, молчать, молиться только негромко…

Митрофан прервался – и тогда увлеченный его рассказом Семен не стерпел, поторопил товарища:

- Ну, а дальше-то что?

- А дальше? Дальше ляхи всего в нескольких саженях от казаков проскакали, ушли вслед за лошадьми – словно бы донцов наших и не увидели. Чуть время прошло, Прохор помолился, кони казачьи со степи к донцам и вернулись… А после, когда взяли в плен ляха с той хоругви, тот клялся, что видели они степную рощу-колок.

Тут Семён в голос расхохотался, обратив на себя неодобрительные взгляды прочих казаков:

- Шуткуешь ведь! Ну, точно, шуткуешь!

Но родич только плечами пожал, ответив чуть поскучневшим голосом:

- Я тебе передаю то, что мне баяли иные казаки с Прохором в том походе бывшие… Вот только никого из них нынче в набеге нет – кто увечен сильно и к бою непригоден, кто стар уже. Кто от хвори умер, а кто в бою пал, кто-то и в неволе уж сгинул… А на Григорьеве – ни царапины за столько лет! И раны он мне самому закрывал – может, снадобья какие знает, да только ведь молитву шептал, не смолкая, покуда врачевал… И также молитвой он как день свой начинает, так и заканчивает.

Орлов лишь удивленно покачал головой, не найдясь, что ответить – а Митрофан вдруг возвысил голос:

- И про татарок Прохор сказал серьезно! Кто полоняников умертвить вздумает или бабу снасильничать, того самого живота лишат за ослушание казачьего походного закона!

Последнее было обращено ко всем бывшим невольником, так что Семён было отвернулся от донца – и тут же похолодел, встретившись взглядом с пронзительно-голубыми, внимательными глазами Григорьева, обращенными именно на Орлова. Бывший рейтар обескуражено замер на месте, не зная, что сказать – но Прохор только кивнул ему… И уже отворачиваясь, негромко бросил:

- Помни про обет свой… Казак.

А вот тут уже по спине Семена натурально мурашки забегали… Он ведь на галере молился безмолвно, про себя! И также безмолвно дал обет, никто рядом услышать не мог, включая запорожца Петра…

Волнение после боя постепенно стихало в людях; павших казаков (их было всего несколько человек) и побитых стрелами гребцов (сгинуло три десятка, да еще с полсотни поранило!) схоронили в земле, татар просто скинули в ближайший овраг, осмотрев тела. Особо богатой добычи не взяли, но русских да малоросских пленников освободили больше четырех дюжин! Последние, среди которых было все больше невольниц, с волчьим блеском в глазах косились на татарских баб да деток – но иные кричали, призывая отдать им их детей… Рожденных от татар.

- Видишь,