Прежде я не решилась бы сказать ему что-то в этом роде, но разговор в Шагающих садах придал мне смелости. Эрик улыбнулся.

– Мне немного неловко, Иде. Ведь тебе не с чем сравнить. Но я уж постараюсь, чтобы ты об этом не пожалела.

– А тебе, – спросила я после недолгого колебания. – То есть… много у тебя было женщин? До меня?

– Довольно-таки, – ответил он спокойно, – но это неважно. Надеюсь, тебе тоже.

Тогда я наконец решилась спросить о Рагне.

– Рагна была мне важна, – сказал он. – Она была моим лучшим другом. То, что было между мной и Рагной, не было похоже на то, что есть у нас. Но да, она была мне очень важна – и остаётся важна.

Я крепко обняла его, когда он вернулся ко мне, и почувствовала, как ровно, глухо бьётся под моей рукой его сердце.

– Спасибо.

Утром, когда его уже не было дома, я обнаружила на столе – между чуть тёплым хлебом и заваренным кофе – ту самую газету.

…Поезд тронулся. Ада, разодетая по случаю вылазки в город в бархат и шёлк, прижалась носом к стеклу. Ласси – в скромной пансионерской форме, начищенных до блеска серых туфлях с круглыми носами – осталась сидеть смирно, отвернувшись и от меня, и от сестры.

– Эй, – сказала я, придвигаясь ближе к ней. – Брось дуться… Пожалуйста. У меня и так хватает забот.

Ласси молчала, и я сделала ещё одну попытку.

– Слушай, я знаю, ты не хотела идти. Но так продолжаться не может. Тебе нужно учиться, и…

– Оставь, Сорта, – сказала вдруг Ада, отрывая нос от стекла, – она тебя не слышит.

Правдой ли это было, или она только выручала младшую сестру, я сдалась. Остаток дороги Ласси провела молча, пока Ада в красках расписывала мне свой триумф – её выбрали на главную роль для школьной постановки, а ещё платье из розового шёлка, увиденное ею в витрине модного магазина во время организованной прогулки, а ещё грядущий бал, на который, по слухам, собирались привести юношей из пансиона для мальчиков и куда её, если я подпишу какое-то разрешение, наверняка пустят…

Я слушала её вполуха, угрюмо укоряя себя за эгоизм. Пока я думала об Эрике, Ласси, моя сестра, всё сильнее замыкалась в себе – и даже сейчас, пытаясь помочь, я не была уверена, что всё делаю правильно.

Больница, в которую мы направлялись, как и многое другое в городе, носила имя Адоркера Химмельна. Высокие прямые колонны, украшенные узорами из клыков вурра и лепных шипастых веточек, поддерживали широкую белую крышу главного здания. Разномастные корпуса и флигели, которые достраивались из года в год, лепились к белоснежным стенам со всех сторон – одни из красного кирпича, другие из серого камня, третьи почти целиком из разноцветного стекла и металла. Больницу окружал довольно запущенный парк, разбитый на неровные квадраты каменными дорожками. По ним сновали туда-сюда кропари в серой форме, лекари в светлых халатах, поправляющиеся больные, с нарочитой бодростью прыгающие на костылях или несущие на перевязи забинтованную руку. В дальнем краю парка виднелись приземистый храм Мира и тонкая, хрупкая башенка храма Души. Видимо, как бы ни были искусны служившие здесь, помощь высших сил и им бы не помешала.

Я не успела растеряться – у самых ворот нас встречал Солли.

– Сорта, вот и ты! Как глаз, не беспокоит? Шов на бедре не воспалился? Прекрасно! А это, видимо, твои сёстры. – Он подмигнул Аде, и она улыбнулась в ответ. – В чём именно проблема, красавица?

– Это я – проблема, – прошелестела вдруг Ласси, и это было первое, что я от неё услышала за весь день. Голос её звучал по-новому, приглушённо и неразборчиво, и у меня заныло сердце.

– Дело в её ушах, – сказала я, принуждённо улыбаясь и думая: зачем я улыбаюсь? к чему эти игры? Солли прекрасно знает, каково мне. – Осложнения после…

– Да-да, Эрик упоминал. Что ж, прошу за мной. Держитесь рядом, милочки. Тут немудрено потеряться. Здание достраивалось почти целый век – и продолжает достраиваться. Видите леса, вон там? Это будет ещё один корпус, для тяжёлых больных. К тебе, дорогуша, это не относится.

Когда оперировали нас со Стромом, это каждый раз было не здесь. Никогда не афишируя это разделение, химмельборгцы, которых миновала наша участь, не стремились лечиться в одних зданиях с препараторами – возможно, из-за суеверного страха. Многие малообразованные жители окраин верили, что прикосновение к препаратору может им навредить. Жители столицы, конечно, были куда прогрессивнее – и всё же никогда нельзя знать наверняка.

А может, они просто не желали лишних напоминаний – криков боли из-за неплотно закрытых дверей, препараторов, шаркающих по коридорам после очередного вживления или реабилитации.

Все здесь – неловко ступившие на скользкую ступеньку или подцепившие морь, так или иначе случайные страдальцы, жертвы обстоятельств, – были в одной лодке, но препараторы – дело другое.

– Не стоило отвлекаться и встречать нас, – сказала я негромко, поравнявшись с Солли. – Мы нашли бы дорогу, и…

– О, не сомневаюсь. Вряд ли у охотников бывают с этим проблемы, – отозвался он. – Но, поверь, вам лучше пройти через отделение со мной. Сама увидишь.

И я увидела. Отделение протезирования было не просто заполнено – переполнено. Люди сидели на ступеньках, по углам на полу, на перилах и тумбах, с которых их время от времени сгоняли облачённые в светлую форму люди – но лишь затем, чтобы уже через пару секунд тумбы оказались облеплены вновь.

Здесь были люди без ног и без рук, одноглазые и безухие, перекошенные и перевязанные… Став препаратором, я отвыкла думать о том, что и среди людей, не имеющих усвоения, есть те, кто нуждается в дарах Стужи не из прихоти.

Завидев Солли в его серой форме кропаря, эти люди не решались что-то сказать открыто, но сразу после того, как мы проходили мимо, их тихие, но полные раздражения голоса пускались за нами в погоню.

– Сколько можно…

– Почему опять без очереди? Я здесь тоже с ребёнком…

– Мы вообще с пяти утра здесь – пришли ещё до открытия, и вот…

– Не слишком пока радуйтесь. У меня вот четвёртый отказ. Пишут: «Нет явной необходимости»…

– А у меня…

– А я…

«Я», «у меня», «мне»… Я узнавала эти интонации, понимала жадность и отчаяние в их глазах как собственные. Слишком похоже всё это было на то, что я чувствовала, пытаясь добиться переезда Ласси и Ады в столицу. Тогда мне помог Стром – и теперь