– Это не так, – сказала я, крепче сжимая его руку. – Пойдём… в Шагающие сады?

– Они скоро начнут.

– Я вообще не хочу там быть. А ты?

Шагающие сады – тысячи тысяч мельтешащих лапок васок несли на себе многоярусные платформы, величественно и медленно двигающиеся по кругу. С яруса на ярус вели винтовые лестницы, увитые плющом так густо, что не видно было перил.

Первый ярус – с концертным залом у искусственного озера – был забит гуляющими, и мы поднимались выше, пока не оказались на предпоследнем, который я любила больше всего. Он был особенно густо засажен растениями. Вьюны и плющ свисали с верхнего яруса в таком изобилии, что даже средь бела дня здесь всегда было бы темно, если бы не сотни валовых светильников. Стараниями механикёров они были развешаны тут и там на жгутах из валового уса, столь тонких, что казалось, тёплые мерцающие огни парят в воздухе.

Здесь, на этом ярусе, было тише всего. Ни музыки, ни визгов играющих детей – в тёмных уголках прятались в основном парочки, и оттуда то и дело доносились вздохи, негромкий смех или торопливый шёпот.

На одной из скамеек, как будто забыв о мире вокруг, сидел тощий юноша с альбомом. Его руки лихорадочно порхали над листом, и, когда мы с Эриком проходили мимо, я увидела, что на листе очень точно изображена ближайшая к юноше клумба. Я вспомнила о Горре – наверное, и он начинал с чего-то в этом роде.

Шагающие сады перемещались так медленно и плавно, что их движение было почти незаметным. Пожив в Химмельборге достаточно долго, я знала теперь, что садам нужен по меньшей мере час, чтобы сделать полный круг по намеченной механикёрами траектории и вернуться на то же место. Побывав здесь впервые, я изрядно растерялась, спустившись с платформы и обнаружив, что не понимаю, как вернуться в Гнездо.

Всю дорогу Эрик молчал, но, когда мы наконец устроились на одной из скамеек, надёжно укрытой большим розовым кустом, я почувствовала: ему стало легче; должно быть, даже просто от движения, оттого, что мы пошли куда-то, где горят огни и играет музыка… оттого, что не пошли оплакивать Кьерки.

– Он бы не обиделся, – сказал Стром, словно прочитав мои мысли. – Ты как?

Я пожала плечами:

– Лучше, чем ожидала. То есть… что-то внутри умерло – но как будто я начинаю к этому привыкать.

– Я не хочу, чтобы и ты к этому привыкала.

– Всё будет хорошо, – сказала я. Перед лицом мелькнули глаза Кьерки, и сама мысль об этом лишилась всякого смысла, но я повторила: – Всё будет хорошо, и больше никому не придётся к этому привыкать. Ты… ты закончил с ним?

– Да. Завтра утром всё будет готово.

Выяснять подробности было не время и не место.

– Прости, что я… сомневалась в тебе вслух. Но всё-таки… Ты ведь видел тех людей. Зачем рисковать?

Эрик расправил плечи. Кажется, он рад был отвлечься на разговор о чём-то, что приближало всеобщее благоденствие, в котором никому не придётся привыкать к постоянным утратам.

– Это не риск. Это заявление, Иде. Время секретов прошло. На этот раз я хотел, чтобы они услышали. Чтобы знали: мы идём.

– Разве это не даёт им время подготовиться?

– Скорее, понервничать. Подумать, куда именно я собираюсь ударить. Осознать, что возможностей для этого куда больше, чем им казалось.

– Но теперь они видят, что это ты. Знают, что ты…

– Они и раньше догадывались, Иде. Если хочешь что-то изменить, нельзя вечно прятаться в тени. Рано или поздно придётся выйти на свет.

Я подумала о Магнусе – и Эрик понял меня без слов.

– Он начал это. Не хочу сказать, что мы зашли в тупик… – Я поняла, что он говорит о Сердце. – Но, если получится разозлить его достаточно сильно, может быть, получим подсказку и дело пойдёт быстрей.

Из-за укрытия куста было видно, как молодой художник поднялся, с досадой скомкал рисунок и щелчком отправил в корзину.

– Я только подумала, – сказала я после секундного колебания, – что то, о чём ты говоришь, работает в обе стороны.

Он молчал, и я продолжила, ободрённая:

– Ты заставляешь их поволноваться, и они начинают действовать более… импульсивно. Ты пугаешь их, потому что они не знают, чего ожидать. Но ты тоже… становишься эмоциональнее. А ведь любому игроку, который тревожится, сложнее просчитать противника.

– С чего ты взяла, что я тревожусь? Да я спокоен, как вал.

– Чувствую твой пульс.

– А пульс вала хоть раз слышала?

Я улыбнулась, и на миг жизнь снова стала обычной, хорошей жизнью, в которой не было ни речи Строма в Гнезде, ни известия о гибели Кьерки.

– В какой-то степени ты права, – неохотно признал он. – Но, как я уже говорил, рано или поздно в любом противостоянии наступает… активная фаза.

«И у нас, значит, она наступила».

Я боялась за него – и за себя, я боялась за препараторов. Сегодняшний день напомнил, как хрупко существование любого из нас, – как будто этот факт нуждался в лишнем напоминании. И как будто мало было Стужи, охоты, болезней, разрушающего действия эликсиров, мы собирались навлечь на них ещё бо́льшую опасность.

– Тогда, возможно, тебе стоило бы чаще посвящать кого-то в свои планы. Не меня, так другого. Если вдруг что-то случится… – я запнулась, не сумев заставить себя произнести это «с тобой», – остальным придётся непросто.

– Что ж… Возможно, мне стоит чаще прислушиваться к тебе, – задумчиво произнёс он, беря меня за руку.

– Ты – мой ястреб, – пробормотала я, вспыхивая. – Я не хотела…

– Я говорю серьёзно. Я тоже человек, и я могу ошибаться. У тебя ясный ум и холодное сердце – ты знаешь, что я имею в виду. Ты умеешь владеть собой и рассчитывать наперёд… Кроме того, как я уже говорил когда-то, у нас с тобой разная толерантность к рискам. Но, может быть, иногда твои идеи вернее. Жертвы неизбежны, однако… – Его взгляд затуманился, и я поняла: он думает о Кьерки. Возможно, винит себя: если бы мы уже совладали с Сердцем, тот был бы сейчас жив.

Эрик заговорил снова:

– Что до ястреба… и того, что я сказал в Гнезде. Мне жаль. Ты знаешь, что жаль.

Я знала: он слышит, как неистово бьётся моё сердце.

– Когда всё получится, – продолжил он, – мы, я верю, перестанем быть охотницей и ястребом. Перестанем быть препараторами… – Его голос дрогнул, и я почувствовала: эти слова даются ему непросто. Он был препаратором так долго, бо́льшую часть прожитых