Наслаждается поцелуями, особенно в шею и грудь. Не любит стимуляцию клитора после оргазма. Не пытался вводить пальцы вагинально, но объект не выглядит такой же несклонной к этому, как в прошлом, и мне любопытно посмотреть, как она отреагирует. Грудь становится ярко-красной при возбуждении. Заметное отсутствие лобковых волос, но неясно, продиктован ли этот выбор гигиеническими или сексуальными соображениями.

В некоторые ночи, когда я чувствую себя амбициозным, я даже догадываюсь ответить взаимностью: просовываю пальцы в ее трусики и потираю ее клитор, пока она раздвигает бедра, давая мне доступ. Я знаю, как она нежно прикусывает губу, выгибаясь навстречу, а ее пальцы сильнее сжимают мой член. Но я не всегда довожу ее до оргазма. Иногда я кончаю первым, и мы вытираем руки, прежде чем перевернуться и уснуть.

Иногда я притворяюсь спящим, пока она заканчивает начатое сама.

Но прошлой ночью ничего этого не было. Я лежал в постели и смотрел в потолок, тихо кипятясь от злости. Впрочем, не на нее. В основном на Сола за то, что он знает, как так чертовски эффективно меня наказать. Если я не тренируюсь — если я не могу бить и побеждать, — тогда я потеряю нити, которые удерживают меня в равновесии.

Так что эти легкие прикосновения — это то, как она прощупывает почву в той же мере, как и мой контроль. А я уже привык к тому, что она берет мои книги. Для нее это что-то вроде навязчивой идеи, но ненавижу, что она использует их, чтобы психоанализировать меня. Как тогда, когда она прочитала о дисморфофобии и использовала эту информацию, чтобы втянуть меня в то соревнование с Ником и Реми. Соревнование, в котором япобедил, но все же. Я вырос с матерью, которая анализировала все, от моих поллюций до отсутствия девушки или парня, и мне совсем не нравится, что Герцогиня копается в моей чертовой психике.

Я бросаю еще один взгляд на свой дневник и замираю.

Я вполне могу быть лицемером.

Она щурит глаза, словно не до конца верит, что я не разозлюсь, но в конце концов сдается. Она открывает рюкзак и наклоняется, открывая мне потрясающий вид в вырез своей футболки, и достает искомую книгу. Она вздыхает.

— Эта?

Она чертовски хорошо знает, что это она. Я беру ее и бурчу:

— Спасибо.

Видите? Я могу быть ебать каким лучиком солнца.

Просто я этого не чувствую. Я не чувствую почти ничего, кроме этого нарастающего раздражения по поводу нашего испытательного срока. Тяжесть этого решения тянет меня на дно. Должен ли я был держать своего брата в более ежовых рукавицах? Изменило бы это что-нибудь? Или это потому, что я был рассеян? Поглощен этой синеволосой лисицей, которая спит в моей постели и каждую ночь кладет на меня руки, доводя до клубка гормонального отчаяния?

Блядь. Все это просто один сплошной ебаный пиздец.

Прошло двадцать четыре часа после трибунала, и я изо всех сил пытаюсь переварить результат. Испытательный срок. Никаких боев. Быть на побегушках у других. Я не дурак. Я знаю, что я — голос разума всей этой операции. Если бы Ник или Реми знали, как сильно я на самом деле хочу нанести удар, они бы, возможно, меня поддержали.

Поэтому я это скрываю.

Именно Сол предложил наказание — скорее всего потому, что знает, как сделать больно. Если бы нас вышвырнули из Герцогов? Это сделало бы нас легендами. Нет, это просто мелочная херня, чтобы держать нас на своих местах. Я уже чувствую, как мой внутренний океан становится бурным, мышцы беспокойны, меня трясет, и я на взводе. Реми на очереди в «Пятничной ярости», и теперь даже это перенесено на неделю, вместо него заявлен кто-то другой. Пройдет, блядь, вечность, прежде чем я выйду на ринг.

Было бы намного проще соображать, если бы я мог просто нанести пару хороших ударов. Если бы я мог провести пару часов, избивая грушу, спаррингуя с Брюсом, тягая железо, пока эта гудящая энергия под кожей не рассеется.

А главное, было бы намного проще, если бы я мог думать о чем-то другом, кроме киски Лавинии.

Я должен был позволить ей подрочить мне прошлой ночью, но правда в том, что этого уже недостаточно. Это едва ли даже снимает напряжение. Чем больше я получаю от нее, тем больше хочу. Внезапно мысль о ее руке на мне кажется пресной. Мне нужно больше. С тех пор как я смотрел, как Реми погружает в нее свой член, я только об этом и думаю. Я почти жалею, что смотрел так пристально, мой взгляд был прикован к головке его набухшего члена, когда он пристроил ее к ее входу, проникая внутрь. Я знаю, что он тоже это делал — показывал мне. Выставлял напоказ. Позволял мне увидеть, каково это — наблюдать, как ее пизда растягивается вокруг твердого члена. Как она намокает для него. Как выгибается ее спина, когда он вдалбливал его в нее и выходил обратно.

Он не пытался ткнуть меня в это носом или что-то в этом роде.

Но вообще-то, блядь, именно это он и сделал.

И вообще, я думаю, что становится только хуже. Этим утром она прошла мимо меня, потная после нашей слишком короткой пробежки, и запах ее тела, спелый и первозданный, заставил меня принять долгий холодный душ. И вот теперь, под тяжестью ее ног на моих коленях, таких небрежных и расслабленных, я смотрю на нее и в миллионный раз представляю себе это: она подо мной, бедра широко раздвинуты. Я думаю о звуке, который она издаст, когда я потрусь головкой своего члена о ее щелочку. Я думаю о сопротивлении, которое я почувствую, продвигаясь внутрь. Она ахнет. Она, вероятно, скажет мне, что это слишком, но она примет его. Она будет хорошей девочкой для меня. Она будет смотреть в мои глаза, пока я буду входить в нее.

Это один сценарий. У меня их около дюжины. В некоторых все тихо и нежно, и я целую ее, пока уговариваю принять меня целиком. В других она сопротивляется, и ее злые, полные слез глаза блестят, глядя на меня снизу вверх, пока я трахаю ее, грубо и быстро. В некоторых это делает она, садясь на мои бедра и опускаясь вниз — такая сладкая, даже не пискнув.

Я, честно говоря, не могу сказать, от какого из них у меня встает сильнее. Но у них у всех есть одна общая черта: я кончаю в нее, заполняя ее,