в людей! И теперь ты хочешь «поговорить»? «Объяснить»? Что ты можешь объяснить? Что тебе было скучно? Что ты хотел развлечься? Что она была для тебя просто очередным трофеем, который можно повесить на пояс? Проваливай. Немедленно. Проваливай, или я вызову коменданта, и тогда о твоем пари узнает вся Академия!

— Эйра! — позвал он, и теперь его голос звучал громче, отчаяннее, он обращался не к Мире, а ко мне, прямо ко мне, через дверь, через расстояние, через всю ту ложь, что пролегла между нами. — Эйра, умоляю тебя! Ты слышишь? Умоляю! Я совершил ошибку — да, я признаю! Я был дураком! Я был слепцом! Но то, что было между нами — это не игра! Никогда не было игрой. Я просто…

Я зажмурилась, и по щекам снова потекли слезы. Любит. Он говорит, что любит. Но как я могу верить? Как я могу верить хоть одному его слову, когда все, абсолютно все, что он говорил раньше, оказалось ложью? Как отличить правду от новой лжи? Как понять, где заканчивается игра и начинаются настоящие чувства — если они вообще начинались? Может, это тоже часть пари? Может, он сейчас стоит за дверью, а рядом с ним стоит мой брат, и они оба ухмыляются, подсчитывая очки?

Но голос… его голос звучал так, будто он сам был на грани слез. Так не играют. Так не притворяются. Или притворяются? Я не знала. Я больше ничего не знала. Я запуталась в этой паутине так сильно, что не видела выхода.

Я открыла глаза, посмотрела на Миру — она стояла у двери с лицом, похожим на маску древней богини войны. Потом посмотрела на дверь, за которой был он. И приняла решение. Самое трудное решение в моей жизни.

— Уходи, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, глухо, как из-под земли, как из могилы. — Пожалуйста, Лайам. Просто уходи. Я не могу сейчас. Не могу тебя видеть. Не могу с тобой говорить. Возможно… возможно, никогда не смогу. Просто оставь меня в покое.

За дверью повисла тишина. Долгая. Тяжелая. Густая, как кисель. Я слышала свое дыхание — неровное, сбивчивое. Слышала, как тикают часы на каминной полке внизу, в общей гостиной. Слышала, как где-то далеко, за окном, просыпаются первые птицы. А потом услышала шаги — медленные, тяжелые, удаляющиеся. Он ушел. Он действительно ушел.

И в тот момент, когда шаги стихли, когда наступила полная, абсолютная, звенящая тишина, я поняла, что часть меня — та часть, которая надеялась, которая верила, которая любила, — умерла. Тихо, беззвучно, без фанфар. Просто перестала существовать. И на ее месте образовалась пустота. Холодная, бездонная, как та вода в фонтане, как то небо над головой. Пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Но чем? Я не знала. И эта неизвестность пугала больше всего.

Мира вернулась ко мне, села рядом и взяла за руку. Ее ладонь была теплой и сухой, а моя — ледяной и влажной от слез. Она ничего не сказала — все слова уже были сказаны. Просто сидела и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались гордость, боль и бесконечная, всеобъемлющая любовь.

— Ты молодец, — прошептала она наконец. — Ты справилась. Я знаю, как тебе было трудно. Знаю, как ты его… в общем, знаю. Но ты справилась. И завтра ты справишься снова. И послезавтра. И через месяц. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Слышишь? Ты — сильная.

Я не ответила. Просто легла, свернулась калачиком под одеялом — тем самым клетчатым, бабушкиным, — и закрыла глаза. Багира тут же переползла ближе, уткнулась холодным носом мне в щеку, вздохнула и замурлыкала. Слезы текли беззвучно, впитываясь в подушку, оставляя соленые разводы на наволочке. Я плакала так до поздней ночи — тихо, без всхлипов, без звуков, без единого движения. Плакала обо всем, что потеряла. О любви, которой не было. О доверии, которое разрушили. О брате, который предал. О себе — той наивной, глупой, счастливой девочке, которая умерла сегодня в тени колоннады, подслушав чужой разговор.

А потом, когда слезы наконец кончились — когда тело исчерпало все запасы влаги, а сердце исчерпало все запасы боли, — пришла темнота. Глубокая, спасительная, милосердная темнота. В ней не было ничего — ни боли, ни предательства, ни его серых глаз, ни его голоса, ни его прикосновений. Только пустота. Только покой. Я провалилась в сон, как проваливаются в омут — без всплеска, без борьбы. И последней мыслью, которая мелькнула в угасающем сознании, была: «Как я теперь буду жить дальше? Как вообще можно жить с такой дырой в груди? Как вообще можно жить дальше, когда весь твой мир оказался иллюзией?»

Ответа не было. Была только темнота. И она была прекрасна.

Глава 48

Воздух в коридоре женского общежития был спертым и густым, пахнущим нагретой пылью, приторными духами, которые выплескивали из флаконов первокурсницы перед свиданиями, и едва уловимым запахом жженого сахара — так пахли охранные чары, наложенные комендантшей. Лайам ap'Шайн стоял посреди этого коридора, и его фигура — высокая, в идеально скроенном черном мундире боевого факультета, который сейчас казался ему смирительной рубашкой — отбрасывала длинную, уродливую тень на вытертый ковер.

Он смотрел на дверь.

Обычную деревянную дверь с потускневшей латунной цифрой «17». Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Тишина за ней стояла такая глубокая, такая могильная, что у Лайама заложило уши, будто он нырнул в ледяную воду. Это была тишина склепа, а не комнаты, где еще час назад она смеялась, собираясь на этот проклятый бал.

Она только что сказала ему уходить.

Голос Эйры — обычно искристый, как разбитое вдребезги шампанское, звенящий сталью, даже когда она злилась, даже когда выкрикивала ему в лицо, что он невыносимый болван — прозвучал глухо. Бесцветно. Это был голос не из плоти и крови, а из пустоты. Так говорят маги, в которых не осталось ни капли резерва. Так говорят смертельно раненные, когда боль уже настолько велика, что организм перестает ее воспринимать, оставляя лишь ватную агонию.

В этом голосе не было истерики. Там не было слез. Там было нечто худшее — бездна, в которую Эйра уже шагнула, закрывая дверь перед его носом.

Именно этот звук — не громкий хлопок, а тихий, щемящий щелчок замка — разбил ему сердце. Окончательно. Без возможности восстановления. Лайам физически ощутил, как что-то в груди оборвалось и полетело вниз, куда-то под ребра, холодной, режущей льдиной. Ему казалось, что если он сейчас расстегнет