этот дурацкий «Трактат о редких ядах», который, как он сказал, нужен был ему для курсовой? Да он, наверное, даже не открыл ее!

В какой-то момент слезы кончились. Просто иссякли, как иссякает вода в колодце во время засухи. Осталась только пустота — глухая, звенящая, всепоглощающая — и тупая, ноющая боль где-то глубоко под ребрами, там, где, как говорят, живет душа. Я поднялась на онемевших, непослушных ногах, вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазав по щекам остатки туши и слез, и побрела в сторону Академии. Ноги сами несли меня по знакомому маршруту — через Рыночную площадь, мимо закрытых лавок с опущенными ставнями, мимо старой часовни Святой Агаты, в витражах которой дрожал огонек вечной лампады, мимо парка с его черными, ощетинившимися голыми ветвями. Я шла, не глядя по сторонам, не думая о направлении. Тело знало дорогу лучше, чем разум.

В общежитии было тихо — та особенная, сонная тишина, какая бывает только в предрассветные часы, когда даже самые заядлые полуночники уже угомонились. Осенний бал закончился — для кого-то он стал прекрасным воспоминанием, для кого-то — началом романа, для кого-то — просто веселым приключением. Для меня он стал концом. Ступени лестницы скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в голове оглушительным эхом. Я поднялась на третий этаж, прошла по коридору, устланному вытертым ковром, и замерла перед дверью в нашу с Мирой комнату. С той стороны слышалось тихое мурлыканье — Багира, должно быть, уже устроилась на ночь. Я повернула ручку и вошла.

Мира не спала. Она сидела на кровати, в своей любимой позе — скрестив ноги и облокотившись на подушку, — в простой ночной рубашке, с книгой в руках. Архимед, ее фамильяр-филин, спал на своем обычном месте — на специальной жердочке у окна, нахохлившись и спрятав клюв под крыло. А Багира — моя маленькая, черная, пушистая предательница, которая поверила Лайawy даже больше, чем я, — свернулась клубком в ногах у Миры и тихо, размеренно мурлыкала.

Мира подняла голову, услышав, как открылась дверь, — и книга выпала у нее из рук. С глухим стуком упала на пол, страницы смялись, но Мира даже не посмотрела на нее. Она смотрела на меня. На мое лицо, которое, видимо, выглядело так ужасно, что моя лучшая подруга, обычно такая спокойная и уравновешенная, побледнела как полотно.

— Эйра? — Ее голос прозвучал тревожно, почти испуганно. — Что случилось? Ты белая как… как мел. Ты… ты плакала? Что он сделал? Это ap'Шайн, да? Я так и знала. Я чувствовала. Убью гада.

Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть из себя всю эту боль, все эти слова, которые душили меня изнутри, — и не смогла. Из горла вырвался какой-то сдавленный, жалкий, полузадушенный звук — ни то всхлип, ни то стон, ни то скулеж раненого животного. И Мира — моя Мира, которая никогда не лезла в душу, если ее не просили, которая всегда уважала мои личные границы, которая могла часами сидеть рядом и молчать, просто чтобы я не чувствовала себя одинокой, — эта самая Мира вскочила с кровати, в два шага пересекла комнату и заключила меня в объятия. Крепкие. Теплые. Настоящие. Не наигранные. Не фальшивые. Не для галочки.

— Ну-ну, — прошептала она, гладя меня по спине медленными, успокаивающими движениями. — Тихо, тихо. Все будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя не обидит, пока я рядом. Слышишь? Никто.

Она усадила меня на мою кровать — ту самую, над которой висел наш общий талисман, засушенный цветок горного эдельвейса, — укрыла пледом, тем самым старым, клетчатым, который вязала еще ее бабушка, и сунула в руки кружку с горячим чаем. Я машинально вдохнула аромат — имбирь. Это был имбирный чай. Тот самый, который я так полюбила после того утра. Тот самый, который пах им. Паре Лайамом. Пах тем моментом, когда я еще ничего не знала и была счастлива.

От этого запаха, от этого вкуса, от этого воспоминания меня накрыло с новой силой. Кружка задрожала в руках, чай расплескался, обжигая пальцы, и я снова всхлипнула — громко, судорожно, как будто кто-то выбил из моих легких весь воздух. Мира аккуратно забрала у меня кружку, поставила на тумбочку и села рядом, взяв мои ледяные руки в свои теплые ладони.

— Он… — начала я, и голос сорвался, превратившись в какой-то сиплый, чужой шепот. — Мира, он… это все был спор. Пари. С моим братом. Он заключил пари на меня. На мои чувства. На мое сердце. Как будто я была… как будто я была призом. Развлечением. Способом выиграть какое-то дурацкое желание. Все, что было между нами — каждое слово, каждый взгляд, каждый поцелуй, — все это было ложью. Игрой. Спектаклем.

Мира замерла. Абсолютно. Даже дышать перестала. Ее лицо, обычно такое веселое, такое задорное, такое открытое, изменилось в одно мгновение. Черты заострились, глаза сузились, и в них зажегся тот самый опасный, ледяной огонек, который я видела у нее только однажды — когда один из старшекурсников-некромантов, некто Сайлас Блэквуд, посмеялся над ее дипломным проектом, над делом всей ее жизни. Тогда Мира ничего ему не сказала — ни слова. Просто посмотрела вот так же, и Сайлас, здоровенный детина под два метра ростом, побледнел, извинился и чуть ли не бегом покинул аудиторию. С тех пор он обходил ее стороной. И вот теперь этот взгляд был обращен на отсутствующего Лайама ap'Шайна. И, клянусь всеми богами, я бы не хотела оказаться на его месте.

— Вот значит как, — сказала Мира, и в ее голосе не было ни капли удивления. Только холодная, спокойная, абсолютно контролируемая ярость. — Знаешь, я всегда это подозревала. С самого первого дня, когда он пришел к тебе на дополнительное занятие и смотрел на тебя, как удав на кролика. Я ничего не говорила, потому что думала — может, я ошибаюсь. Может, я слишком подозрительная. Может, он изменился. Может, ты смогла достучаться до его каменного сердца. Но нет. Гнилой человек остается гнилым. Мудак мудаком и подыхнет.

— Мира… — прошептала я, не зная, что сказать. Ее слова, такие жесткие, такие беспощадные, странным образом успокаивали. Потому что это была правда. Неприкрытая, грубая, нелакированная правда, которую мне нужно было услышать.

— Нет, ты послушай. — Она взяла меня за плечи, крепко, почти до боли, и заставила посмотреть ей в глаза. Ее взгляд был прожигающим, требовательным, не допускающим возражений. — Ты — Эйра Тайл. И ты — лучшее, что есть в этой проклятой Академии. Лучшая студентка целительского факультета за последние десять лет. Девушка,