по наветам воеводы. Горислав оказывается, не знал о большей части казней, проведённых Ратмиром. О казне, которая таяла невесть куда. О людях, которые боялись даже шептаться, потому что у Ратмира уши были везде. Он не просто рассказывал, а называл имена предателей, иной раз целые семьи, замешанные в шантаже и интригах, приводил доказательства. От его рассказа у Глеба шевелились волосы на голове. Ратмир оказался не только жестоким, но и умным, хитрым интриганом.

– А про детей твоих знаю точно! Мои люди видели, и я верю им как себе. В ту ночь, когда дым в детскую пустили, Ратмир был единственным, кто выходил из башни. И женщину, что яд подмешала, не ты нашёл – он сам тебе её подсунул. Сказал, что сама созналась. А она ведь молчала, пока её пытать не начали. И то не сразу заговорила. А ведь ты знаешь, что под пытками признаешься во всех грехах, и в своих, и в чужих, лишь бы всё закончилось!

Горислав слушал, и лицо его серело. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

– Ты же знаешь меня, князь, – продолжал Епифан. – Я тридцать лет тебе служил. Никогда не врал и сейчас не вру. Этот пёс... он давно метит на твоё место. А дети твои ему поперёк горла. Пока ты жив – он при тебе. А как тебя не станет? Кто будет править? Дети? Нет. Он будет. Регент. А там и князь.

Горислав закрыл лицо руками. Когда поднял голову, глаза его были сухими, но в них горело такое, что Епифан невольно вздрогнул.

– Что делать? – спросил князь. – Говори.

– Казнить, – отозвался Глеб. – Прилюдно. Чтобы ни у кого сомнений не осталось, что предатель наказан. Чтобы народ понял, что времена меняются, и жизнь их тоже изменится!

– Прилюдно, – повторил Горислав. – Это... правильно. При всех. Пусть знают.

– Но сделать это нужно быстро, – добавил Глеб. – И организовать всё тайно. Чтобы Ратмир не прознал, не спрятался, не поднял своих. В дружине у него много людей. Если он почует опасность, то начнётся резня, и он сможет улизнуть.

– Есть у меня люди, – сказал Епифан. – Мои ученики. Они ждут только знака.

– Сколько их? – спросил Глеб.

Епифан подумал:

– С десяток лучших бойцов наберётся. Этого хватит, чтобы схватить Ратмира и убрать его самых верных псов.

– А дружина? – Горислав нахмурился. – Я могу приказать...

– Нельзя, – перебил его Епифан. – Дружина принадлежит Ратмиру, а не тебе. Нужно делать всё так, чтобы он ничего не прознал. И ударить разом.

– Сколько времени тебе нужно? – спросил Глеб.

– Две недели, – ответил Епифан. – Собрать людей и всё подготовить. Две недели – и я скажу, когда можно.

Горислав кивнул. Потом вдруг поднялся, подошёл к Глебу, положил руку на плечо:

– Сын... Я постараюсь всё исправить. Всё, что натворил. Ты мне поможешь?

– Помогу. Помогу ради жены твоей, Мирославы и ради ваших детей.

Горислав сжал его плечо, и развернулся к выходу.

– Жду, – сказал он Епифану, подойдя пожать руку. – Две недели. А потом... потом свершится правосудие.

Он вышел в ночь, не оглядываясь. А в доме остались трое – Глеб, Епифан и Клим, который всё это время сидел в углу, боясь лишний раз вздохнуть.

– Ну что, княжич, – Епифан усмехнулся. – У нас есть две недели, что бы развязать этот узел. Завтра будем думать, как мы с этим гадом разбираться будем.

Попрощавшись, он вышел в ночь, оставив Глеба с Климом одних.

А Зоя ждала.

Каждое утро она просыпалась с мыслью: сегодня. Сегодня он вернётся. Выглядывала в окно, смотрела на дорогу, но там было пусто. Только ветер гонял жёлтые листья, только дождь моросил, только серое небо нависало над Заречьем низко-низко, будто придавливало к земле.

Всё валилось из рук. Глина теперь совсем не шла в руки. Кисть в руке дрожала, отчего краски ложились неровно. Зоя бралась за одно, бросала, бралась за другое – и снова оставляла, не в силах сосредоточиться.

Тоска и страх поселились где-то под сердцем. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху – вдруг он? Но дверь открывалась, и на пороге появлялась то Анфиса, то Светлана, то кто-то ещё.

– Не скули, – говорила Анфиса, ставя перед ней кружку с горячим чаем. – Вернётся твой Глеб. Куда он денется. Такого добра, как ты, он нигде больше не найдёт.

Зоя благодарила, отпивала чай, но вкуса не чувствовала.

Ярик затих. В эти дни он вообще перестал отходить от матери, ходил за ней хвостиком, молчаливый и серьёзный, не по-детски взрослый. Он не спрашивал, куда уехал дядя Глеб, не