уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно – царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь… Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?!

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену веры стать ханским выкормышем, Петр даже на мгновение не задумывался…

- Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру лупит глаза на небо, любуясь звездами… Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

- Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов! Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого… И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

- Хорошие мечты… Особенно про девок. – невольно усмехнулся Петр.

- Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил. – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял… И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелится! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и пошевелится не смог. Верно ты сказал – срубил бы меня черкас сегодня, как пить срубил бы…

- Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

- Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили, да за нами по пятам бежали! Думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел… И веришь нет – едва смог себя сдержать, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал – а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я – смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину…

Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лешка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями – когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться:

- Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе – да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писанными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою… А вот после – ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел… Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

- Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул – но тут Алексей негромко добавил:

- Спаси Бог, что выслушал… И что не осудил.

Петр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

- Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…

Глава 7.

Войско начали поднимать на рассвете, когда небо на восходе лишь немного просветлело, и по самому горизонту пробежала багровая полоса – а на закате еще царствует тьма. Офицеры солдатских полков и сотенные головы детей боярских да стрелецких приказов без всякой жалости будили ратников:

- Встаем, орлики! Встаем! Черкасов проспим, татары дозоры уже вперед пустили! – раздавалось со всех концов лагеря.

Впрочем, несмотря на все опасения стрельца Вороны, черкасы не отважились нападать на русский табор в предрассветных сумерках, так что воинам позволили развести костры – и набрать воды для каши из заранее заготовленных бочонков. За водой отправили Ушакова, раз тот прибился к товарищам Бурмистрова; сам же Петр и Алексей в четыре руки быстро порезали лука и копченого сала, что сразу бросили на дно разогревающегося на огне котелка. И прежде, чем Проша отстоял в очереди за водой, уже и сало успело растопиться, и лук размяк, приобретя благородный золотистый оттенок – и даже полбу успели немного обжарить! За крупой сбегал к стрельцам предприимчивый Жуков, солонину же мелко нарубил Бурмистров – в итоге сварганили кашу Алешкиной мечты… Дворянин еще догадался и головешку затушить в вареве, словно в ухе какой!

Лагерь русской рати заполнился дымком от костров – и ароматом солдатского кулеша, дразнящего ноздри всех без исключения воинов. И когда солнце медленно поднялось над горизонтом, а его первые лучи, словно тонкие золотые стрелы, пробились сквозь утренний туман, внезапно окутавший землю... Они осветили увлеченно орудующих ложками ратников, спешащих подкрепиться на целый день да набраться сил. Зато уцелевшие островки пропитанной росой травы искрились, отражая солнечные блики – словно тысячи маленьких звезд, упавших на землю…

Завел свою песнь шибко припозднившийся соловей – а следом ее подхватили прочие певчие птицы. Пение птиц, запах дымка и кулеша, свежий воздух – красоте же! Как-то и не верится, что грядет большая сеча, что кому-то сегодня умирать – и что этим кем-то можешь стать именно ты… Не верится, но ведь так оно и есть – потому лишь изредка раздается смех кого из ратников, потому пропадают улыбки с лиц воев, закончивших свою трапезу. Словно она была последней ступенью мирной жизни перед боем… Кто-то уже начал молиться, кто-то горячо обсуждал грядущий бой. И тут пока еще мирную жизнь лагеря пронзил отчаянный возглас дозорного:

-