и подождать в кофейне, пока родные обо всем условятся, и наконец Фрэнсис с Олли приехали за Ханной. Машина была нагружена школьными принадлежностями и одеждой для каникул. Ханна слабо улыбнулась матери и забралась на заднее сиденье.

– Извините, что я такая трусиха.

– Ты не трусиха, Ханна, – твердо сказала Фрэнсис. Она посмотрела в зеркало и поразилась бледности дочери. – Это был очень храбрый поступок – попытаться избавиться от… – она замялась, не зная, как назвать сверхъестественное явление, – того мужчины на чердаке. Я бы никогда на такое не осмелилась. Папа с ним разберется. Отнесись к этой поездке как к приятному продолжению каникул. – Она помолчала. – Да и мне каникулы не помешают. Думаю, я останусь у родителей на некоторое время. Путь неблизкий, так что хочу воспользоваться случаем и устроить себе отдых тоже. – Взявшись за руль, она притворилась, будто не видит, как Олли разворачивается к сестре и с ликованием и облегчением на лице показывает ей большой палец.

Январь 1948 года

– Не хочешь же ты сказать, что собираешься усыновить этого ребенка? – Рейчел, не веря своим ушам, смотрела на дочь.

Эви только что покормила Джорджа и сейчас вытирала ему лицо влажной фланелью. Она подняла на Рейчел бледное от утомления лицо.

– Его мама умерла. У него больше никого нет, а он все-таки сын Эдди. Чего ты от меня ждешь?

Джонни сидел за столом и рисовал. Время от времени он бросал озадаченные взгляды на маленького мальчика, сидящего на другом краю стола.

– Джордж теперь мой братик? – спросил он наконец.

– Да, дорогой. – Эви наклонилась и поцеловала сына в маковку. – У многих твоих друзей есть братики. Когда Джордж немножко подрастет, будешь с ним играть.

– А сколько ему лет? – поинтересовалась Рейчел, вешая полотенце у плиты.

– Два. Я точно не знаю, когда у мальчика день рождения. Я приходила посмотреть на него, когда он родился. Его мать была хорошей женщиной, мама. Она не виновата, что любовник ее подвел.

– Женщина всегда виновата, – фыркнула Рейчел. – Чего она ожидала, заводя роман с женатым мужчиной?

Ответа не последовало.

Рейчел вздохнула.

– Вынуждена сказать, что твой отец недоволен. Он не желает видеть этого ребенка в своем доме.

– Значит, нам придется переехать. – Эви начинала заводиться. – Мне кажется, я принесла достаточно жертв отцу за все эти годы. Пора и ему пожертвовать своими желаниями ради меня. Если он не поддержит меня, мы найдем себе другое место жительства.

– Да, наверно, так будет лучше, – после долгой паузы произнесла Рейчел. – Ты, видимо, не понимаешь, Эви, как он болен. Он с трудом терпит даже одного ребенка, носящегося по дому. Шум от двоих детей его убьет.

– Я думала, папа любит Джонни, – тихо произнесла Эви.

Отец болел уже так давно, что она почти не реагировала на угрозы матери. Дадли годами дышал на ладан. Насколько могла судить дочь, небольшое волнение ему не навредит.

– Он действительно любит внука. Но Дадли очень слаб, – снова возразила Рейчел, почти машинально. – И быстро устает. – Глаза у нее внезапно наполнились слезами. – Подумай об этом, дорогая. Подыщи себе, пожалуйста, жилье.

Вечером, когда Эдди вернулся из Лондона, где он устраивал выставку южных художников, одним из которых была, конечно, Эви, она сообщила мужу об этом разговоре. К ее изумлению, он встретил новость с энтузиазмом.

– Да, пора. Я думал, ты хочешь остаться здесь навсегда. Для меня очень кстати поселиться в Лондоне. Я начну подыскивать квартиру.

– Лондон? – Эви в ужасе взглянула на него. – Нет, я не вынесу столичной суеты.

– Это поспособствует твоей карьере, – только и ответил он. – К тому же нам полезно начать жить заново по многим причинам.

Одной из причин, как выяснилось, был Джордж. Накануне переезда Эдди вручил жене конверт, в котором лежало свидетельство о рождении Джорджа Эдварда Марстона. Эви с удивлением рассматривала бумагу.

– А где же документы на усыновление?

– Их не будет. С чего бы нам усыновлять собственного ребенка?

– Но это же подлог.

Эдди улыбнулся.

– Ловко, да? Никто никогда не узнает.

– Я буду знать.

Улыбка сошла с его лица.

– Но ты никому не скажешь, верно?

Новый дом располагался около Хэмпстед-Хит. До них там тоже жил художник, и Эви досталась роскошная мастерская. Деньги на обустройство прислали родители Эдди, которые продали ферму и решили провести время на пенсии в приморском Бексхилле.

К огорчению Эви, всего через два года после их переезда Дадли умер. Эдди отказался присутствовать на похоронах.

– Зачем я поеду? – сказал он. – Старый брюзга практически вышвырнул нас из дома.

Так что Эви отправилась в деревню со старшим сыном, оставив Джорджа с отцом. В поезде Джонни вдруг поинтересовался, не вернулся ли Джордж к своей маме.

Эви остолбенела.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не мой брат. Ты говорила, что мой, но бабушка Рейчел говорит, что не совсем. Я помню, когда Джордж приехал к нам жить, ты обещала, что он будет со мной играть, но я его не люблю.

От ужаса Эви съежилась на сиденье. Она и не предполагала, что ее мать выдаст ребенку тайну. К счастью, они были одни в купе. Она обняла сына.

– Бабушка ошиблась, Джонни. Джордж теперь твой братик. Он всегда будет жить с нами, дорогой. Почему он тебе не нравится?

– Потому что папа любит его намного больше, чем меня. – Уголки рта у него опустились.

Эви вздохнула.

– Тебе так кажется, потому что Джордж младше. Младшие братья и сестры всегда получают больше внимания, но обычно из-за того, что они более капризные. Вот увидишь, когда Джордж подрастет, папа будет любить вас обоих одинаково.

Возвращение на ферму Бокс-Вуд оказалось для Эви мучением, и она заметила, что Джонни тоже расстроился. Зря она взяла сына с собой. Это ее дом. Даунс у нее в крови. В Хэмпстеде ей, может быть, жилось во многом лучше, но она чувствовала себя там словно в гостях. Эви ничего не сказала матери по поводу ее откровенности с Джонни; она вообще сомневалась, что Рейчел станет ее слушать. Мать превратилась в собственную тень, осунулась, побледнела до серости в лице и непрерывно говорила о Ральфе, убежденная, что сообщение о его смерти ошибочно и однажды он вернется на ферму и займется хозяйством. Она обещала остаться в Бокс-Вуде навсегда, чтобы встретить сына, сколько бы ни пришлось ждать.

– Но, мама, – возразила Эви, когда скорбящие разошлись с поминок и они с матерью убирали со стола в гостиной, которым в прошлом редко пользовались, – ты не сумеешь одна вести дела на ферме.

– Теперь это твоя ферма. Папа оставил ее на попечение вам с