просмотреть Пимена и мою статью, затем приготовить рубашку фрак к завтрому, а затем пораньше лечь спать. Но пришел Гайдебуров‹‹294›› и вдруг затем Майков, а затем Висковатов. Майков приехал читать свои стихи. Ничего, мил, и обнюхивает воздух. Я с ними поговорил, но однако их выпроводил. Дописываю тебе эти строки. Золотарев не приходит, а эти венки у меня еще не прибранные. Утром давеча был у Вари. Завтра весь день до ночи занят. После завтра заседание Любителей, но в этом заседании я не читаю, и потому обед человек в 500 с речами, а может-быть и с дракой. Затем 8-го утром моя речь в Заседании Любителей, а вечером на 2-м празднике Любителей, между другими я читаю несколько стихотворений Пушкина а заканчиваю «Пророком». Ты пишешь чтоб я выезжал 8-го, а я только 9-го примусь делать визиты. Выеду 10-го и прибуду 11-го, да и то, если не задержат на лишний день, а это очень возможно. Но я тогда уведомлю. Выезжать же мне гораздо выгоднее с поездом в 1 час пополудни, чем с утрешним, ибо тут только одна ночь не спать, а с утрешним две, потому что ночь накануне я не буду спать или просыпаться в 6 часов. Письма же собственно о моих торжествах и писать нечего, ибо мой день 8-го числа, а 6-го я только Пимена прочту. Подумай, надо будет статью поместить. Хоть три претендента, но Юрьев что-то опять отлынивает, Катков после своей истории, станет пожалуй совсем равнодушным ко всему делу открытия, а Суворин пожалуй что и не повторит желания. Тогда плохо. А потому очень могу опоздать день. Давеча от Александрова получил 18–75 к. Заезжал к Варе и кажется совсем простился. Она уезжает к дочери на дачу. — До свидания голубчик, разумеется, 1000 вещей не успел написать, что упишешь в письме? Но теперь писем совсем, совсем писать некогда! Да и в эту минуту истощен и обессилен весь. А еще долго надо сидеть. А когда выспаться? Обнимаю тебя крепко на крепко, детишек цалую ужасно и благословляю.

Ваш весь Ф. Достоевский.

О любви писать не хочу, ибо любовь не на словах, а на деле. Когда то доберусь до дела? Давно пора.

Но хоть по нескольку строк все таки буду писать.

159.

Гостинница Лоскутная в № 33-м.

Москва, Июня 7-го/80 г. Полночь.

Милый мой дорогой голубчик Аня, пишу тебе наскоро. Открытие монумента произошло вчера, где же описывать? Тут и 20 листков не опишешь, да и времени ни минуты. Вот уже 3-ю ночь сплю только по пяти часов, да и эту ночь тоже. — Затем был обед с речами‹‹295››. Затем чтение на вечернем литературном празднестве в благородном собрании с музыкою. Я читал сцену Пимена. Несмотря на невозможность этого выбора (ибо Пимен не может же кричать на всю залу) и чтение в самой глухой из зал, я, говорят прочел превосходно, но мне говорят что мало было слышно. Приняли меня прекрасно, долго не давали читать, все вызывали, после чтения же вызывали 3 раза. Но Тургенева, который прескверно прочел, вызывали больше меня. За кулисами (огромное место в темноте) я заметил до сотни молодых людей оравших в исступлении когда выходил Тургенев. Мне сейчас подумалось, что это клакеры claque, посаженные Ковалевским. Так и вышло: сегодня в виду этой клаки, на утреннем чтении речей Иван Аксаков отказался читать свою речь после Тургенева (в которой тот унизил Пушкина, отняв у него название национального поэта), объяснив мне, что клакеры заготовлены уже давно и посажены нарочно Ковалевским (все его студенты и все западники) чтобы выставить Тургенева, как шефа их направления, а нас унизить если мы против них пойдем. Тем не менее прием мне оказанный вчера был из удивительных, хотя хлопала одна лишь публика, сидевшая в креслах. Кроме того: толпами мужчины и дамы приходили ко мне за кулисы жать мне руку. В антракте прошел по зале и бездна людей, молодежи и седых и дам бросались ко мне говоря: вы наш пророк, вы нас сделали лучшими когда мы прочли Карамазовых. (Одним словом я убедился, что Карамазовы имеют колоссальное значение). Сегодня выходя из утреннего заседания в котором я не говорил, случилось тоже. На лестнице и при разборе платьев меня останавливали мужчины, дамы и прочие. За вчерашним обедом две дамы принесли мне цветов. Некоторых из них я узнал по фамилии: Третьякова‹‹296››, Голохвастова‹‹297››, Мошнина и другие. К Третьяковой поеду после завтра с визитом (жена имеющего картинную галлерею). Сегодня был второй обед, литературный, сотни две народу. Молодежь встретила меня по приезде, подчивала, ухаживала за мной, говорили мне исступленные речи — и это еще до обеда. За обедом многие говорили и провозглашали тосты. Я не хотел говорить, но под конец обеда вскочили из-за стола и заставили меня говорить. Я сказал лишь несколько слов, — рев энтузиазма, буквально рев. Затем уже в другой зале обсели меня густой толпой — много и горячо говорили (за кофеем и сигарами). Когда же в ½ 10-го я поднялся домой (еще 2 трети гостей оставалось), то прокричали мне ура, в котором должны были участвовать по-неволе и несочувствующие. Затем вся эта толпа бросилась со мной по лестнице и без платьев, без шляп вышли за мной на улицу и усадили меня на извощика. И вдруг бросились целовать мне руки — и не один а десятки людей, и не молодежь лишь, а седые старики. Нет, у Тургенева лишь клакеры, а у моих истинный энтузиазм. Майков здесь и был всему свидетелем, должно-быть удивился. Несколько незнакомых людей подошли ко мне и шепнули, что завтра, на утреннем чтении, на меня и на Аксакова целая кабала. Завтра 8-го мой самый роковой день: утром читаю статью, а вечером читаю 2 раза, Медведицу и Пророка. Пророка намерен прочесть хорошо. Пожелай мне. Здесь сильное движение и возбуждение. Вчера на Думском обеде Катков рискнул сказать длинную речь и произвел-таки эфект, по крайней мере, в части публики. Ковалевский наружно очень со мной любезен и в одном тосте, в числе других провозгласил мое имя, Тургенев тоже. Анненков льнул было ко мне, но я отворотился. Видишь, Аня, пишу тебе, а еще речь не просмотрена окончательно. 9-го визиты, и надо окончательно решиться кому отдать речь. Все зависит от произведенного эфекта. Долго жил, денег вышло довольно, но зато заложен фундамент будущего. Надо еще речь исправить, белье к завтраму приготовить. —