и дым – все это было лишь нотами огромной, единственной, вечной симфонии. Мистерии, творимой даже не учителем и уж точно не им, Дайдзиро – мистерии, творимой самим миром. Дышало и билось о ребра материков сердце-Куоре. В одном из домов Большого Дворца девочка Мисаки мечтала о полете к звездам и о платье из пронизанного молниями небесного шелка. В своем кабинете лежал отец, Господин Император, и нож уже успели вытащить из его живота, с трудом разжав сомкнувшиеся на рукояти пальцы – а кровь, пролитая самоубийцей, еще дымилась на полу. В другом кабинете, на подушках, покачивался и то и дело припадал к фляжке толстый человек, так и не сумевший стать тем, кем должно. В храме грелась и никак не могла согреться в горячих лучах солнца статуя девятихвостой лисы. От болотистого берега отчаливали фелюги и баркасы, порывистый ветер трепал их паруса. Тот же ветер бил в спину стоящего на носу флагманского корабля человека. Человек сорвал с шеи платок, махнул им и что-то выкрикнул, и шквал подхватил его слова, пронес над сотней миров и опрокинул над самой головой принца Дайдзиро.

- Не бойся, Дайдзи! Мы победим! Мы сделаем из поражения победу!

Дайдзиро рассмеялся в ответ, и ответил фразой, фразой на языке настолько древнем, что и горы Первой Ямато забыли его слова. Он повторил, уже с другой интонацией, и поднял над головой клинок по имени «Тысяча садов», ловя солнечный луч. По черепичной крыше понеслись зайчики, внизу что-то крикнули – кажется, плотный всадник наконец-то понял, что делает принц, и отдал приказ стрелять. В воздухе у самой щеки Дайдзиро вжикнуло. Боль от первой пули была всего лишь укусом осы, а боль от других принц не успел почувствовать. Крыша под ним заворочалась, задрожали стены, осыпалась старая кладка, складывались, как листы рисовой бумаги, балки и перекрытия. Дайдзиро не смог устоять на ногах и упал на колени, а вокруг него все рушилось, трепетало, раздавалась земля. Кавалькада всадников внизу развернула коней и в ужасе спасалась бегством – и только их главарь оставался на месте, пытался удержать взбесившуюся лошадь и тоже выкрикивал древние слова. Слишком поздно. Мелодия земли и неба выплеснулась через край, треснула удерживающая влагу чаша.

Под Малым Дворцом пробуждался Спящий.

Юлия Зонис

Инквизитор и нимфа

Автор благодарит за оказанную помощь Евгения Пожидаева, Ину Голдин, Сергея Белякова, Екатерину Чернявскую и Тима Талера

Граница между светом и тенью — ты.

Станислав Ежи Лец

Человек — это звучит гордо!

Буревестник

Пролог

Ангар

Из детства ему лучше всего запомнился не дедушкин дом на вересковых пустошах за Фанор и не маленькая квартирка родителей в университетском кампусе, а старый авиационный ангар: огромный, пустой и гулкий, с отслоившимися железными листами крыши. Отец с Миррен часто уезжали, и времени на то, чтобы забросить сына к деду, у них не хватало. Тогда мальчика поручали старшему брату отца, дяде Шеймасу. Дядя Шеймас владел клубом по реконструкции стрелкового оружия, расположенным в том самом ангаре и вызывающим немалый интерес у дублинской полиции. В клубе были тир и мастерская, и все же по сравнению с величиной ангара все казалось крохотным, как игрушечные домики на полу в гостиной.

Марка сажали на стол и давали в руки длинный тяжелый пистолет. Самопальный, пистолет и стрелял не пулями, а свинцовыми шариками. Марк прицеливался, стараясь удержать дрожь в руках. Мишень почему-то всегда была одна, и всегда на ней угрюмо набычивал голову полисмен в шлеме. Марк стрелял, больше заботясь не о том, чтобы попасть в цель, а о том, чтобы не свалиться со стола от отдачи. И все равно попадал. Мужчины вокруг, обычно сосредоточенно-угрюмые — что странно для членов исторического клуба, — разражались одобрительными криками. «Галчонок опять угодил в яблочко! Стрелок растет, а, Шеймас? Возьмешь его в отряд?» Самый противный, низенький крепыш по имени Шон Келли, от которого всегда несло потом и ментоловой жвачкой, подсаживался к Марку и спрашивал: «Что, пойдешь к дядьке в отряд?» В лицо Шеймасу неприятный человечек улыбался, но Марк слышал, как тот говорил у дяди за спиной: «Хвастается тем, что произошел от гэллоуэйских О'Салливанов, а ведь те все как один мерзавцы. Приличные О'Салливаны остались в Корке и Керри. А эти почему на север подались? Да потому, что предок их, Донал О'Салливан, вступил в армию предателя О'Коннора и вместе с ним убивал честных ирландцев под знаменами Де Бурка. Так и вошел в Коннахт, по колено в ирландской крови. Весь их род англичанам прислуживал, а тут вдруг вспомнили о совести?» На радость Марка, собеседник Келли, рыжий, как и Шеймас, Патрик Райли спокойно ответил: «Заткнись».

Полиция не зря уделяла немало внимания делам дяди Шеймаса. Шеймас Салливан возглавлял одну из «активных ячеек» ИРА, и свинцовые шарики действовали в уличных стычках ничуть не хуже, чем знаменитые «перчатки смерти», которые Марк видел в компьютерных играх. Впрочем, игр у него было мало. Миррен считала, что мальчику нужно учить языки, а отец вообще такими вещами не интересовался.

Они с Миррен интересовались лишь собой, вот в чем беда. Дед, не стесняясь присутствием Марка, не раз бурчал: «Поспешили вы с этим делом. Не успели наобжиматься, а уже вон — сидит, рот разинул. Что, нравится за старшими подслушивать?» Иногда он еще и брал Марка за ухо пальцами, жесткими, как старые корни, и крутил, вроде бы понарошку. Больно было не понарошку, но Марк молчал. Отец морщился, а Миррен смеялась. Ей нравился дед. «Колоритный старый хрен у тебя папаша, прямо докембрийское ископаемое», — говорила она. Докембрийскими ископаемыми отец с Миррен набивали и без того тесную квартирку. Их профессия называлась длинно: палеонтологи. Они познакомились на четвертом курсе в экспедиции и так влюбились, что тут же и родили Марка. Только ездить в свои экспедиции не перестали, вот Марк и сидел на железном столе, болтал ногами, ожидая, когда снова попросят стрелять. В отряде его прозвали Галчонком. Марк и правда немного смахивал на тощую, растрепанную галку. «Галку с уныло опущенным клювом», — добавлял дядя Шеймас и щелкал Марка по носу. Потом они с товарищами шли на улицу курить и обсуждать планы, а Марк оставался в ангаре и казался себе галкой, случайно залетевшей в утробу космического корабля. Ты такой черный, встопорщенный и маленький, а все вокруг такое большое, серое и гладкое,