Бате до того, как переехала к Беатрисе и Бену. В общем холле даже стоят два велосипеда, прислоненные к стене, а на придверном коврике разбросаны письма и рекламные листовки. Ния подбирает их и пролистывает, а затем засовывает в почтовый ящик квартиры, расположенной этажом ниже.

– Их никогда нет дома, – объясняет она мне.

Я поднимаюсь вслед за ней по двум лестничным пролетам на верхний этаж. Квартира у нее маленькая и уютная, с гостиной, которая выходит прямо на кухню открытой планировки, разделенную чем-то вроде барной стойки. Я бросаю сумку и без сил опускаюсь на коричневый диван с полотняной обивкой, пока Ния ставит чайник. Она забирает мою сумку в свою спальню и говорит, что сегодня я могу спать в ее постели. Мне хочется плакать от благодарности.

– Вот, – она протягивает мне кружку чая и садится рядом на диван. – Ты выглядишь совсем измотанной.

– Спасибо, Ния, – шепчу я. В горле начинает саднить. Я делаю глоток и откидываю голову на спинку дивана. – Как тебе живется в Северном Лондоне?

– Все хорошо, – улыбается она, держа в руках свою кружку. – Хотя я скучаю по тебе. Я скучаю по прежним временам в Бэлеме. Здесь чудесно, но…

Окончание фразы повисает в воздухе, и я понимаю – возможно, впервые, – что ее жизнь тоже радикально изменилась после смерти Люси.

Я окидываю взглядом гостиную: стены, отделанные плитами ДСП магнолиевого цвета, неяркие занавески на окне, кухонные шкафчики с меламиновым покрытием, которые кто-то пытался покрасить в красный цвет, толстое кресло с разноцветным лоскутным пледом, который наверняка связала мама Нии, – и все это напоминает мне изрядно поношенный, но уютный домашний халат. Немного потрепанный, но удобный, теплый, настоящий. Это невероятно далеко от огромного пятиэтажного георгианского дома Беатрисы и Бена с его произведениями искусства, ценностями и вычурностью.

И пока дождь яростно стучит по крыше и дребезжит по стеклам в рассохшихся оконных рамах, я уютно устраиваюсь на старомодном диване, пью чай из выщербленной кружки вместе с Нией, моей старшей подругой, человеком, которому я безоговорочно доверяю, – и понимаю, где бы я предпочла находиться.

Бен пытался дозвониться до меня одиннадцать раз и оставил два голосовых сообщения. Я сижу на краю кровати Нии, прижав телефон к уху, и слушаю, как его знакомый голос с шотландским акцентом умоляет меня связаться с ним, что он беспокоится обо мне, что он может все объяснить, если только я позвоню ему. Мне так хочется ему поверить, но я не уверена, что он не продолжит врать и дальше. Как можно найти разумное объяснение тому, почему он спрятал мои письма и браслет Беатрисы в багажнике своей машины, а сам сидел и смотрел, как мы обвиняем друг друга? А как же все остальное? Птица, фотография, зловещие сообщения в «Фейсбуке», цветы?.. И эта женщина – Мораг. Она действительно его мать? И если да, то почему он сказал мне, что она умерла? При мысли обо всем этом, о лжи, о манипуляциях, я начинаю задыхаться.

Почти всю ночь я лежу без сна, слушая, как ветер сотрясает маленькое чердачное окошко, и разглядывая бурые края пятна на потолке, оставленного просочившейся сверху водой. Когда я все-таки засыпаю, мне снится Бен, который превращается в Беатрису, которая превращается в Люси. Проснувшись, чувствую себя еще более измученной, чем перед сном.

Наутро Ния стоит над сковородой, шкварчащей на конфорке. Она всегда вставала первой и была самой организованной из всех нас. Когда я вижу ее в привычной фланелевой пижаме и овчинных тапочках, в голове всплывают воспоминания о прошлом, о доме, который мы вместе снимали в Бэлеме. Я почти ожидаю, что Люси выйдет из ванной с озабоченным лицом, спеша найти ключи, телефон, свою огромную сумку и опаздывая, как обычно, к началу своего врачебного приема.

Ния поворачивается и видит, что я стою в дверях.

– Ты в порядке? – спрашивает она и ставит две тарелки с беконом и яичницей на барную стойку с мастерством официантки, приобретенным благодаря трем годам работы в кафе «У Сэма» в Кардиффе – она трудилась там, чтобы оплатить учебу в университете. – Я знаю, что у тебя, наверное, нет аппетита, но постарайся что-нибудь съесть, – просит она, пересаживаясь на одну из барных табуреток с кожаной обивкой. – Ты выглядишь совсем худой.

Мне не хватало ее прямоты. Ния всегда высказывает то, что видит, без всяких психологических уловок, когда говорят одно, а подразумевают другое. Пожалуй, впервые я понимаю, как легко жить с ней рядом и насколько само собой разумеющимся я это считала раньше.

– Разве ты не должна быть на работе?

Ее щеки розовеют, и она выглядит пристыженной.

– Я отпросилась по болезни. Не хотела оставлять тебя одну. У тебя был шок.

– Ния, ты не должна была этого делать. Но спасибо. – Я сажусь рядом с ней и, ради ее спокойствия, пытаюсь съесть хоть кусочек яичницы, хотя сейчас вся еда для меня имеет вкус резины. – Бен все время пытается мне позвонить, – говорю я, накладывая еду в тарелку.

– Что ты собираешься делать? – Ее карие глаза полны беспокойства.

Я вздыхаю и откладываю нож и вилку. Я почти не притронулась к еде, но Ния старательно делает вид, будто ничего не замечает.

– Честно говоря, я никак не могу разобраться во всем этом.

– Представляю, – отзывается она, делая глоток кофе.

– Зачем ему все это? Зачем ему прятать письма, браслет? Значит ли это, что он отправил и цветы? О боже, Ния… – Мое сердце начинает учащенно колотиться. – А кто такая Мораг? Как она может быть мамой Бена?

Ния качает головой.

– Я тоже этого не понимаю.

– Я была такой идиоткой. Я переехала к ним, когда едва их знала, втянулась в их жизнь, влюбилась…

– Ты была уязвима, и они воспользовались этим, – возражает она, гневно сощурив глаза. – Меня это чертовски злит. – Она опускает кружку и задумчиво смотрит на меня. – Знаешь, я не могу отделаться от мысли, что Бен, должно быть, социопат. Может, он получает удовольствие от того, что запугивает уязвимых женщин?

Неужели я действительно настолько ошиблась в Бене? Заботливый, надежный, веселый, сексуальный. Как он может быть социопатом? Я не могу поверить, что он мог так поступить со мной. Образ Бена, сложившийся у меня в голове, меняется, превращаясь во что-то совершенно иное, но я не могу поверить в этого нового, искаженного Бена.

– Неужели я допустила ужасную ошибку, Ния? Должно же быть объяснение всем этим вещам в его багажнике… – Я отодвигаю тарелку, мой желудок стягивается в узел.

– Аби, – произносит она предостерегающим тоном. – Какая тут может быть