* * *

…Сведения о последних минутах августейшей четы смутны и разноречивы. В общем, по показаниям самих убийц, то, что произошло, не поддается разумному объяснению.

Главное же, что люди сии покрыли себя не только позором цареубийства, но и своим поистине зверским образом действий по отношению к трупам убитой ими августейшей четы. После того как монарх и супруга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их трупы саблями. Государыня почти вся была изрублена, грудь отрезана, живот вскрыт, щеки, руки тоже порезаны, особенно велики разрезы между пальцев, – вероятно, она схватилась руками за саблю, когда ее убивали, что, по-видимому, опровергает мнение докторов, будто она была убита сразу. Кроме того, тело ее было покрыто многочисленными кровоподтеками от ударов каблуками топтавших ее офицеров. О других надругательствах над трупом я предпочту не говорить – до такой степени они чудовищны и омерзительны.

Потом убийцы оттащили трупы монаршей четы на площадь, причем труп жены государя был совершенно обнажен…

Новые власти предоставили обывателям и иностранцам осматривать нагие изуродованные тела государя и Александры Федоровны, выставленные на площадь, как туши на прилавке мясника или жертвы палача на эшафоте. Пришел на площадь и я – отчасти по греховному писательскому любопытству, отчасти потому, как не знал, что делать в охватившем весь Петербург возбуждении и испуге.

Толпа в основном равнодушно смотрела на августейших мертвецов. Кто-то, впрочем, плакал, кто-то, напротив, похохатывал…

– Энто им кара за батьковбывство, – важно говорил какой-то малоросс в свитке и смушковой шапке. – Всему роду их! Отчего у Мыколы с Олеськой-то дитэй не было? И у Ляксандра? Все кара Господняя!

Стоявший рядом с ним хлопчик сплюнул.

– Балакали, что царица – красава ненаглядная, а посмотришь – як опенок засушенный, тонка да тоща, як курченок… Так вот это – та богиня? Точно як курченок потрошенный!

Я же, задетый словами земляков, вспомнил, что Александра Федоровна в юности была первой красавицей, но после событий злосчастного 1815-го, когда пушки Корсиканца били по столице и лишь унизительный мир спас город Петра, у императрицы открылся нервный тик, который проявлялся в том, что при малейшем волнении ее голова начинала трястись, а мышцы тела непроизвольно сокращались. От этого и проистекли ее многочисленные неудачные беременности.

В этот миг толпа невольно замолчала, многие посрывали шапки – со стороны Невского шла депутация духовенства во главе с митрополитом Петербургским Иоанникием.

Нарочито не глядя на тела, он протодиаконовским басом возгласил:

– Свершилось! Тысячи голосов утверждают, что сегодня около полуночи на востоке было видно небесное сияние, из которого показалась рука, благословляющая столицу… Эта рука предсказала перемену в судьбе многострадального русского народа! Свершилась воля Божия! Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь наше Отечество счастьем и славой на ея новом пути!

После слов святого отца стоявшие тут же офицеры выругались, и их брань вслед за поминанием сил вышних звучала кощунственно.

Кроме монаршей четы были убиты родственники династии – Ольденбурги, конногвардеец Орлов и петербургский наместник. Менее знатных никто не считал… А об участи женщин, столкнувшихся с разнузданными страстями, перед которыми была равна и знатная фрейлина, и трактирная служанка, я не буду говорить, дабы не оскорбить стыдливость публики…

Несколько дней продолжались самочинные празднества и народные гуляния, бунтовщики пьянствовали во дворце, стреляя из пистолетов и ружей в царские портреты. Монаршие тела еще несколько дней валялись на площади, позднее же были захоронены на Волковом кладбище, а заупокойные богослужения по ним были запрещены. Но я этого не видел.

Поняв, что чего-то доброго вряд ли стоит ждать, я собрал скромный свой багаж, пошел на извозчичью биржу и за три рубля серебром нашел место на санях ехавшего в Царское Село ямщика, думая остановиться у своего старого знакомого и друга моих родителей Вакуловского, помощника дворцового смотрителя.

Предчувствия меня не обманули. Вечером того же дня царскосельские обыватели со страхом увидели разгорающееся зарево в той стороне, где располагалась столица империи, а посланные комендантом Царского Села генералом Стесселем конные дозоры встретили усиливающийся с каждым часом поток беженцев всех сословий. Те рассказывали ужасные вещи: что полковник Пестель убит в ссоре полковником Драгутиновым, обвинившим его в узурпации, а властью себя провозгласила какая-то Дума во главе с поэтом Рылеевым и Бестужевым, но по сути власти в городе нет. Что чернь всецело предалась возмущению, громит винные погреба, лавки и дома. Что вспыхнувшие пожары некому тушить… Из уст в уста передавали старое пророчество царицы Евдокии Лопухиной: «Месту сему быть пусту!»

Среди беглецов оказался и великий Пушкин. Мне довелось перемолвиться тогда у Жуковского с ним парой слов.

– Еду в Михайловское, – бросил он. – Там, конечно, мои друзья, да только во главе не они, а люди, кому чужая головушка – полушка, да и своя шейка – копейка… Уж как-нибудь в имении пересижу!

Так начинались те события, ставшие первыми искрами великого пламени, и не одну Россию оно охватит… Никто из нас тогда не понимал, что дело уже шло не о свержении сидящего на троне для замены его другим – Константином или Михаилом, как думали многие заговорщики. Но весь социальный порядок от Москвы до Лиссабона будет поколеблен в своих основах, и вся Европа окажется занесена его обломками.

Н. В. Яновский[18], «Окаянные дни и ночи».

«Очерки Второй Русской Смуты», т. 2, 1878 год. Издание Русского исторического общества имени Е. И. В. Михаила Спасителя.

* * *

…Мы побежали, а он звонким голосом кричит: «Бабы, что вы топчетесь на одном месте?! Подымайте ноги!» – и, провожая нас галопом, начал угощать до того времени еще не вводившимися любезностями и ругательствами. Наконец велел трубить отбой, мы остановились; он подъехал к нашим колоннам бледный, сам измученный зубною болью и неврастенией и, как выражались тогда, пошел писать и выговаривать: скверно! мерзко! гадко! и то дурно, и то не хорошо, и того не знаете, и того не умеете. Наконец, когда досада переполнилась, он прибавил: «Все, что в финляндском мундире, все свиньи! Слышите ли, все свиньи! Да, – завопил царь сорванным фальцетом, – финляндцы – свиньи! Свиньи! Свиньи!»… Тот миг до сих пор стоит у меня перед глазами, и его я не забуду до смертного одра. Но тогда я вспомнил другое: проигранную войну с Буонапартием, Синявинские высоты, последнюю батарею, что снималась и уходила в тыл… и нас – остатки Финляндского полка, – прикрывавших отход войск Барклая, точнее, их бегство…

Еще помню, как мы, последние, стояли по колено в грязи, без щепотки пороха и с обломанными штыками, а